Артур Дойль – Знак четырех (страница 47)

«Вы тот самый Перси Тревельян, который недавно получил премию за выдающиеся успехи?» – спросил он.

Я поклонился.

«Будьте откровенны со мной, – продолжал он. – Вы убедитесь, что это в ваших интересах. У вас явно есть ум, необходимый для достижения успеха, но как насчет тактичности?»

Я невольно улыбнулся, чтобы сгладить этот резкий вопрос.

«Полагаю, с этим все в порядке», – ответил я.

«Имеете дурные привычки? Вы, случайно, не склонны к выпивке?»

«Право же, сэр!» – воскликнул я.

«Ладно-ладно, но я был обязан спросить. Однако если вы обладаете такими достоинствами, то почему не занимаетесь медицинской практикой?»

Я лишь пожал плечами.

«Да будет вам! – произнес он в своей панибратской манере. – Это старая история. В голове у вас больше, чем в кармане, а? Что вы скажете, если я предложу вам открыть практику на Брук-стрит?»

Я ошеломленно уставился на него.

«О, это ради моей пользы, а не вашей! – воскликнул он. – Я буду совершенно откровенен с вами, и если вас устроит мое предложение, мне оно тем более подойдет. Видите ли, у меня есть несколько тысяч фунтов, и я собираюсь вложить их в вас».

«Но почему?» – с трудом вымолвил я.

«Это такое же вложение капитала, как и любое другое, причем безопаснее большинства остальных».

«Что же я должен делать?»

«Сейчас расскажу. Я сниму дом, обставлю его, буду платить жалованье слугам и возьму на себя все заботы об управлении. Вам останется лишь просиживать штаны в комнате для приема пациентов. На первых порах я буду давать вам деньги на мелкие расходы и прочие вещи, а потом вы станете отдавать мне две трети своего заработка и оставлять себе остальное».

Этот Блессингтон сделал мне очень странное предложение, мистер Холмс. Не буду утомлять вас подробностями наших переговоров. На следующее Благовещенье я переехал в новый дом и открыл врачебную практику на тех условиях, которые он предложил. Он поселился там же и стал моим постоянным пациентом. Судя по всему, у него было слабое сердце и он нуждался в постоянном медицинском наблюдении. Он превратил две лучшие комнаты на втором этаже в свою спальню и гостиную. Привычки у него были своеобразные: он сторонился общества и редко выходил на улицу. Его жизнь не отличалась пунктуальностью, но в одном он был чрезвычайно пунктуален. Каждый вечер в одно и то же время он заходил в мой кабинет, просматривал выписанные счета, оставлял пять шиллингов и три пенса на каждую гинею, которую я заработал, и прятал остальное в ящике, стоявшем в его комнате.

Я уверен, что он ни разу не пожалел о своем предложении. С самого начала моя врачебная практика была успешной. Несколько довольных клиентов и репутация, которую я заработал в больнице, позволили мне быстро выдвинуться в первые ряды. За несколько лет я сделал его богатым человеком.

Вот и все, мистер Холмс, что я могу рассказать о своем прошлом и об отношениях с мистером Блессингтоном. Теперь остается лишь описать происшествие, которое заставило меня прийти к вам сегодня вечером.

Несколько недель назад мистер Блессингтон спустился ко мне в крайне возбужденном состоянии. Он заговорил о какой-то краже со взломом, совершенной в Вест-Энде. Насколько я помню, это событие почему-то сильно взволновало его, и он объявил, что до конца дня нам нужно поставить более прочные засовы на окна и двери. Целую неделю он не находил себе места от беспокойства, постоянно выглядывал из окон и перестал выходить на короткую прогулку, как у него было принято перед обедом. Судя по его поведению, он страшно боялся кого-то или чего-то, но когда я спросил его об этом, он так разозлился, что я был вынужден сменить тему. Со временем его страхи улеглись, и он вернулся к прежним привычкам, но тут новое происшествие повергло его в шок, и он до сих пор пребывает в прискорбном состоянии.

Два дня назад я получил письмо, которое сейчас прочитаю вам. На конверте не было ни адреса, ни даты.

«Русский дворянин, который теперь живет в Англии, будет рад обратиться к доктору Перси Тревельяну за профессиональной помощью. Он уже несколько лет подвержен каталептическим припадкам, а доктор Тревельян, как известно, является специалистом в этой области. Он предполагает зайти завтра в четверть седьмого вечера, если доктор сочтет для себя удобным находиться дома в это время».

Письмо глубоко заинтересовало меня, поскольку главная трудность изучения каталепсии заключается в редкости этого недуга. Как вы понимаете, в назначенное время я был у себя в кабинете. Дверь отворилась, и слуга ввел пациента. Это был пожилой человек, худой и серьезный, с неприметной внешностью – во всяком случае, я не так представлял себе русского дворянина. Меня гораздо больше поразил вид его спутника. Это был высокий юноша удивительной красоты, с мрачным смуглым лицом и сложением настоящего Геркулеса[54]. Когда они вошли, он поддерживал пациента за локоть и помог ему опуститься на стул с нежной заботливостью, какую трудно было ожидать от человека с его внешностью.

«Простите, что я тоже вошел, доктор, – обратился он ко мне с легким пришепетыванием. – Это мой отец, и его здоровье для меня важнее всего на свете».

Я был тронут таким сыновним беспокойством.

«Наверное, вы хотите остаться здесь во время консультации?» – спросил я.

«Ни за что на свете! – воскликнул он и всплеснул руками, словно мои слова испугали его. – Для меня это мучительнее, чем я могу выразить. Если бы я увидел отца во время одного из этих ужасных припадков, то, наверное, не пережил бы этого. У меня самого исключительно чувствительная нервная система. С вашего разрешения я подожду в приемной, пока вы будете заниматься моим отцом».

Разумеется, я согласился, и молодой человек вышел из комнаты. Мы с пациентом погрузились в обсуждение его болезни, и я вел подробные записи. Он не блистал умом, и его ответы часто были маловразумительными; я приписывал это несовершенному знанию английского языка. Пока я писал, он вдруг перестал отвечать на мои вопросы, а когда я повернулся к нему, то с изумлением увидел, что он застыл на стуле с неподвижным лицом, прямой как стрела, и смотрит на меня отсутствующим взглядом. С ним снова случился приступ загадочной болезни.

Моими первыми чувствами были ужас и жалость, но потом, боюсь, я испытал профессиональное удовлетворение. Я сделал заметки о частоте пульса и температуре пациента, оценил жесткость его мышц и проверил рефлексы. По всем этим параметрам его состояние соответствовало моим предыдущим наблюдениям. В таких случаях хороший результат давали ингаляции амилнитрита, и сейчас мне представилась отличная возможность еще раз испытать действие этого средства. Бутылочка находилась внизу, в моей лаборатории, поэтому я спустился туда, оставив пациента сидеть на стуле. Понадобилось некоторое время, чтобы найти ее – скажем, пять минут, – а потом я вернулся. Представьте себе мое удивление, когда я обнаружил, что комната пуста, а пациент исчез!

Естественно, я сразу же побежал в приемную. Сын тоже пропал. Дверь прихожей была закрыта, но не заперта. Мой слуга, который впускает пациентов, еще очень молод и нерасторопен. Он ждет внизу, а потом поднимается в приемную и провожает пациента к выходу, когда я даю звонок из кабинета. На этот раз он ничего не заметил, и случившееся оставалось для меня полной загадкой. Вскоре мистер Блессингтон вернулся с прогулки, но я ему ничего не сказал, потому что, по правде говоря, в последнее время стараюсь как можно меньше общаться с ним.

Я и не думал, что когда-либо снова увижу русского дворянина и его сына, поэтому вы можете представить мое изумление, когда сегодня вечером они как ни в чем не бывало вошли в кабинет.

«Нижайше прошу прощения за мой вчерашний неожиданный уход, доктор», – сказал мой пациент.

«Признаюсь, я был весьма удивлен», – сказал я.

«Дело в том, что после того, как я прихожу в себя после таких приступов, мой разум сильно затуманен и я не помню предыдущих событий, – объяснил он. – Как мне показалось, я очнулся в незнакомой комнате и вышел на улицу сам не свой, пока вас не было».

«А я увидел, как отец выходит в приемную, и разумеется, подумал, что прием закончился, – сказал его сын. – Лишь когда мы добрались до дома, я разобрался, что к чему».

«Ну что ж, – со смехом сказал я. – Ничего плохого не случилось, хотя вы порядком озадачили меня. Поэтому, сэр, если вы соблаговолите пройти в мой кабинет, я буду рад продолжить нашу консультацию, которая прервалась таким внезапным образом».

Около часа мы с пожилым джентльменом обсуждали симптомы его болезни. Потом я прописал ему необходимые лекарства и проследил, как он уходит вместе со своим сыном.

Я уже говорил, что мистер Блессингтон обычно выбирает это время для предобеденной прогулки. Вскоре он вернулся домой и прошел наверх. Минуту спустя я услышал топот ног на лестнице, и он ворвался в мой кабинет с таким видом, словно потерял голову от паники.

«Кто был в моей комнате?» – крикнул он.

«Там никого не было», – ответил я.

«Это ложь! – завопил он. – Поднимитесь сами и посмотрите!»

Я закрыл глаза на его грубость, поскольку он был явно не в себе от страха. Когда мы поднялись наверх, он указал на несколько следов на светлом ковре.

«Думаете, это мои следы?» – закричал он.

Следы действительно были свежие и гораздо большего размера, чем мог бы оставить мистер Блессингтон. Как вы помните, сегодня во второй половине дня шел сильный дождь, и русский дворянин с сыном были единственными людьми, заходившими в дом. Должно быть, юноша, ждавший в приемной, по какой-то неведомой причине поднялся в комнату моего постоянного пациента, пока я был занят с его отцом. Из комнаты ничего не пропало, но следы несомненно говорили о том, что вторжение произошло на самом деле.