Артур Дойль – Письма молодого врача. Загородные приключения (страница 33)

От этого я присел и ахнул. По-моему, я один из самых неподозрительных людей на земле и по некоторой вялости характера никогда не думаю о возможности того, что кто-то из моих близких меня обманет. Мне это просто не приходит в голову. Но если я хоть раз подумаю подобное и получу доказательства, что для подозрения есть основания, от моего доверия не остается и следа. Теперь я увидел объяснение многому, что происходило со мной в Брэдфилде. Внезапные наплывы дурного настроения, периодические плохо скрываемые взрывы вражды со стороны Каллингворта – разве они не совпадали с очередным полученным письмом от мамы? Убежден, что совпадали. Он прочел их все, вытаскивая их из кармана моего домашнего сюртука, когда я беспечно оставлял его в прихожей и переодевался в рабочий. Например, я вспомнил, что в конце его болезни его отношение ко мне внезапно изменилось именно в тот день, когда пришло письмо от мамы. Да, не подлежит сомнению, что он читал все ее письма.

Но в действиях Каллингворта присутствовала более глубокая гнусная подоплека. Если он читал письма, и если у него хватило ума думать, что я нечестно к нему отношусь, почему он не сказал об этом тогда? Почему он ограничивался косыми злыми взглядами и ссорами по пустякам, цепляя на лицо натянутые улыбки, когда я напрямик спрашивал, в чем дело? Очевидная причина состоит в том, что он не мог высказать мне своего недовольства, не открыв, откуда он получил эти сведения. Но я достаточно изучил характер Каллингворта, чтобы понять, что он с легкостью преодолел бы и эту трудность. На самом деле, в своем последнем письме он ее и преодолел, выдумав историю о служанке и каминной решетке. У него наверняка были более весомые причины для сдержанности. Припомнив развитие наших отношений, я убедился, что его план состоял в том, чтобы прельстить меня своими обещаниями, пока я не увязну в обязательствах, а потом бросить, чтобы я остался без ресурсов. Тогда мне пришлось бы лебезить перед будущими кредиторами и сделаться тем, кем его называла моя мама.

Но в этом случае он наверняка планировал все это почти с самого начала моей жизни у них в доме, поскольку мама начала клеймить его поведение уже тогда. Некоторое время он был не уверен, как продолжить. Затем он придумал оправдание (которое тогда, если помнишь, показалось мне совершенно безосновательным) касательно еженедельного снижения дохода, чтобы выдавить меня из практики. Его следующим шагом стали уговоры меня начать свое дело, а поскольку без денег это было невозможно, он подбодрил меня обещаниями насчет еженедельного займа. Я вспомнил, как он говорил мне, чтобы я не боялся заказывать мебель и прочее, поскольку торговцы дают начинающим долгосрочный кредит, и в случае необходимости я мог бы всегда рассчитывать на него. Он также по собственному опыту знал, что домовладелец потребует заключения договора аренды как минимум на год. Затем он выждал, чтобы взорвать мину, пока я не напишу ему, что оброс обязательствами, после чего в ответ пришло письмо о разрыве со мной. Это было такое долгое и изощренное введение в заблуждение, что я при мысли о Каллингворте впервые ощутил нечто вроде страха, словно в обличье и одежде человека я увидел что-то нечеловеческое, настолько выходящее за пределы моего понимания, что я был перед ним бессилен.

Так вот, я написал ему письмо, очень короткое, но, надеюсь, не лишенное колкости. Я заявил, что его письмо доставило мне удовольствие, поскольку сняло все разногласия между мной и мамой. Она всегда считала его подлецом, а я всегда его защищал, но теперь я вынужден признаться, что она была права с самого начала. Я сказал достаточно, чтобы показать Каллингворту, что разгадал его план, и закончил заверением, что если он считает, что сильно мне навредил, то глубоко ошибается, поскольку у меня есть все основания полагать, что он непреднамеренно заставил меня поступить так, как я сам хотел.

После этой легкой бравады мне стало лучше, и я обдумал сложившуюся ситуацию. Я был один в незнакомом городе, без связей и знакомств, с меньше чем фунтом в кармане, без всякой возможности освободиться от обязательств. Мне не к кому было обратиться за помощью, поскольку все недавние письма из дома говорили о том, что дела там плохи. Здоровье моего бедного отца ухудшалось, а вместе с ним снижался и его доход. С другой стороны, я понял, что есть обстоятельства и в мою пользу. Я молод и полон энергии, вырос не белоручкой и готов к трудностям. Я хороший врач и верю, что обзаведусь больными. Мой дом идеально подходит для этой цели, и я уже приобрел самую необходимую обстановку. Игра еще не окончена. Я вскочил на ноги, стиснул кулаки и поклялся подсвечнику, что не сдамся до тех пор, пока не стану молить о помощи из окна.

В следующие три дня звонок не прозвонил ни разу. Человек не может быть в большей степени изолирован от себе подобных. Меня веселило сидеть наверху и считать, сколько прохожих остановилось взглянуть на мою табличку. Однажды (воскресным утром) их было больше сотни за час, и я часто видел по тому, как они оглядывались, что они думают или говорят о новом враче.

Это меня подбадривало и заставляло чувствовать, что что-то происходит.

Каждый вечер с девяти до десяти я выхожу, чтобы сделать скромные покупки, уже придумав меню на следующий день. Обычно я возвращаюсь с буханкой хлеба, пакетом жареной рыбы или связкой сосисок. Затем, когда мне кажется, что в округе все стихает, я выхожу и подметаю у входа в дом метлой, а если кто-то проходит мимо, то прислоняю ее к стене и мечтательно гляжу на звезды. Потом, чуть позже, я выношу шлифовальную пасту, тряпку и кусочек замши. Уверяю тебя, если бы практика зависела от яркости таблички, я бы принимал у себя весь город.

Как ты думаешь, кто первым нарушил затянувшееся молчание? Тот негодяй, с которым я дрался под фонарным столбом. Похоже, он точильщик, и позвонил узнать, нет ли у меня для него работы. Я не мог не улыбнуться, открыв дверь и увидев, кто передо мной. Однако он вообще меня не узнал, что неудивительно.

Следующим посетителем оказалась настоящая пациентка, пусть и очень скромная и небогатая. Это была низкорослая анемичная старая дева, как я заключил, страдающая хронической ипохондрией. Она наверняка обошла всех врачей в городе и с нетерпением хотела посмотреть на новенького. Не знаю, смог ли я ей угодить. Она сказала, что вернется в среду, но глаза ее бегали, когда она это говорила. Заплатить она смогла лишь шиллинг и шесть пенсов, но деньги пришлись очень кстати. Я могу три дня на них прожить.

Думаю, я довел экономию до совершенного предела. Несомненно, некоторое время я мог бы прожить на пару пенсов в день, но теперь это с моей стороны не кратковременное усилие, а повседневный образ жизни на многие предстоящие месяцы. Чай, сахар и молоко (концентрированное) обходятся мне в пенс ежедневно. Буханка хлеба стоит два пенса три фартинга, и я съедаю ее за день. Ужин по очереди состоит из трети фунта бекона, поджаренного на газу (два пенса и полпенни), или двух сосисок (два пенса), или двух кусков жареной рыбы (два пенса), или четверти восьмипенсовой банки консервированной говядины (два пенса). Все они при соответствующем добавлении хлеба и воды составляют вполне приличный обед или ужин. От масла я пока что отказался. Поэтому у меня на питание уходит меньше шести пенсов в день, но я люблю печатное слово в пределах полпенни в день, на которые я покупаю вечернюю газету, поскольку при быстром развитии событий в Александрии я совершенно не могу обходиться без новостей. Однако я часто упрекаю себя за эти полпенни, поскольку если бы я выходил по вечерам и читал транспаранты с газетами, то мог бы и сэкономить, и иметь общее представление о том, что происходит вокруг. Конечно, полпенни в день – это пустяк, но подумай о шиллинге в месяц! Возможно, ты представляешь меня обескровленным и истощенным подобной диетой! Я худой, это верно, но я в жизни не чувствовал себя в лучшей форме. Во мне столько энергии, что я иногда выхожу из дома в десять вечера и гуляю до двух или трех ночи. Днем я выходить не решаюсь, сам понимаешь, из страха пропустить пациента. Я попросил маму не присылать мне братишку Пола, пока жизнь более-менее не наладится.

На днях меня зашел проведать старина Уайтхолл. Целью его визита было пригласить меня на ужин, который, в свою очередь, должен был отметить начало моей практики. Будь я сыном старика, он не мог бы так живо интересоваться моими делами и перспективами.

– Ей…, доктор Монро, сэр, – сказал он. – Я опросил каждого…, у кого что-то не так со здоровьем. Через неделю у вас будет масса пациентов. Вот Фрейзер, который балуется трехзвездным коньяком. Он придет. Есть еще Сондерс, который говорит только о своей хандре. Меня тошнит от этой… его хандры. Но я попросил его прийти. А вот еще Терпи с раной! В сырую погоду ее тянет, а его врач ничего не может с ней поделать, кроме как вазелином смазать. Он придет. Есть еще Карр, который допьется до смерти. Он не очень-то жалует врачей, но его тоже можно взять.

Весь следующий день он то и дело заходил ко мне и засыпал вопросами насчет ужина. Будем ли мы бульон или суп из бычьих хвостов? Не кажется ли мне, что бургундское лучше портвейна и шерри? Торжество было намечено на следующий день, и сразу после завтрака он явился с докладом. Все приготовит соседский кондитер. Блюда будет подавать сын хозяйки. Мне было тягостно видеть, что язык у Уайтхолла заплетался, он явно уже нагрузился с утра. Днем он снова заглянул сказать, что мы весело проведем время. Такой-то хорошо рассказывает, а такой-то неплохо поет. Тогда он был пьянее прежнего, и я решился (на правах врача-консультанта) поговорить с ним об этом.