Артур Дойль – Письма молодого врача. Загородные приключения (страница 34)
– Дело тут не в выпивке, доктор Монро, сэр, – на полном серьезе ответил он. – Все в… здешнем расхолаживающем воздухе. Пойду-ка я домой и прилягу, чтобы приветствовать гостей свежим, как огурчик.
Но возбужденное предвкушение торжества наверняка было для него чересчур. Когда я приехал без пяти семь, Терпи, раненый лейтенант, встретил меня в передней с лицом, не предвещавшим ничего хорошего.
– Уайтхоллу конец, – сказал он.
– В чем дело?
– Он ослеп, онемел и парализован. Идите и взгляните.
Стол в его комнате был накрыт к праздничному ужину, а на приставном столике расположились несколько графинов и большой холодный пирог. На диване был распластан наш несчастный хозяин с закинутой назад головой, его раздвоенная борода была нацелена на карниз, а на столе рядышком стоял полупустой бокал виски. Как мы его ни трясли и ни кричали, но из состояния блаженного опьянения вывести не смогли.
– Что нам делать? – ахнул Терпи.
– Нельзя его вот так оставлять на всеобщее обозрение. Лучше унести его отсюда, пока кто-то еще не пришел.
Мы его унесли, вывернутого и скрученного, как питона, и уложили на кровать. Когда мы вернулись, прибыли еще трое гостей.
– Хочу вас огорчить, но капитану Уайтхоллу нездоровится, – сказал Терпи. – Доктор Монро считает, что ему лучше не спускаться вниз.
– На самом деле, я велел ему лечь в постель, – добавил я.
– Тогда я предлагаю, чтобы обязанности хозяина взял на себя мистер Терпи, – подал голос один из вновь прибывших.
Вскоре подъехали другие гости, но на ужин не было и намека. Мы подождали четверть часа, но ничего не появилось. Позвали хозяйку, но она ничего не могла сказать.
– Капитан Уайтхолл заказал ужин у кондитера, – сообщила она после перекрестного допроса, проведенного Терпи. – Но не сказал, у какого именно. Возможно, у одного из четырех или пяти. Сказал лишь, что все принесут, и попросил меня испечь яблочный пирог.
Прошла еще четверть часа, и нас одолел волчий аппетит. Стало ясно, что Уайтхолл где-то ошибся. Мы начали поглядывать на яблочный пирог, как экипаж судна на юнгу в рассказах о кораблекрушениях. Грузный мужчина, заросший густым волосом и с вытатуированным на руке якорем, поднялся и поставил пирог перед Терпи.
– Что скажете, господа, если я разложу его по тарелкам?
Мы все придвинулись к столу с решимостью, делавшей слова ненужными. Через пять минут блюдо под пирогом было таким же чистым, каким его увидела кухарка, и наше невезение исчезло вместе с пирогом. Через минуту вошел сын хозяйки с супом, за которым в должном порядке последовали головы трески, ростбиф, дичь и мороженое. Все заминки случились из-за путаницы во времени. Но мы отдали должное блюдам, несмотря на странную закуску, с которой начали, и я с трудом припоминаю более вкусный ужин и приятный вечер.
– Простите, что я так нагрузился, доктор Монро, сэр, – говорил Уайтхолл на следующее утро. – Мне нужна холмистая природа и прохладный воздух, а не эта… лужайка для крокета. Ну, очень…, что вы славно повеселились, и надеюсь, что остались всем довольны.
Я заверил его, что так оно и было, но у меня не хватило духу рассказать ему о яблочном пироге.
Я рассказываю тебе все эти тривиальные вещи, мой дорогой Берти, чтобы показать, что я совсем не в плачевном положении, и что жизнь моя протекает вовсе не в минорном ключе, несмотря на непростую ситуацию. Но обратимся к более серьезным вещам: я очень обрадовался, получив твое письмо и прочтя разоблачения догматической науки. Не воображай, что твои слова изменят мои убеждения, поскольку я согласен почти с каждым твоим словом.
Человек, заявляющий, что мы ничего не знаем, столь же несуразен, как и тот, кто настаивает, что все дано нам в божественном откровении. Не знаю ничего более невыносимого, чем самоуверенный ученый, который прекрасно знает свою область, но не обладает воображением, чтобы понять, какой малостью является его сомнительная накопленная эрудиция по сравнению с необъятностью нашего невежества. Он из тех, кто считает, что вселенную можно объяснить с помощью законов, словно закон не нуждается в истолковании, как и слово! Работу машины можно объяснить законами физики, но это не делает менее очевидным присутствие инженера. Однако в этом мире часть гармоничного равновесия зависит от того факта, что, если есть какой-либо экзальтированный фанатик, его прямая противоположность тотчас же его нейтрализует. Если есть мамелюк, то появляется крестоносец, если есть борец за независимость Ирландии, то появляется ирландский протестант. У каждого действия есть противодействие. Поэтому этим ограниченным ученым нужно противопоставить господ, по-прежнему верящих, что мир был сотворен в 4004 году до нашей эры.
В конечном итоге, настоящая наука должна синонимироваться с религией, поскольку наука есть обретение и накопление фактов, а факты – это все, из чего мы понимаем, кто мы такие и зачем мы здесь. Но, разумеется, чем больше мы всматриваемся в методы, которыми добываются результаты, тем поразительнее и изумительнее становится великая невидимая сила, лежащая за ними, сила, которая безопасно ведет через вселенную Солнечную систему и в то же время приспосабливает хоботок насекомого к глубине чашечки содержащего нектар цветка. Что есть этот главный ум? Можешь снабдить своего ученого-догматика трехсоткратным микроскопом и телескопом c двухметровым рефлектором, но ни то, ни другое не сможет обнаружить великую движущую силу.
Что нам сказать о человеке, которому представили огромную прекрасную картину, и который, удовольствовавшись тем, что оценка, данная живописным аспектам картины, неверна, тотчас заключает, что ее никто никогда не писал и, по крайней мере, утверждает, что ему неизвестно, писал картину художник или нет? Это, как мне кажется, есть справедливое утверждение позиции наиболее радикальных агностиков. Можно спросить: «Разве само существование картины не есть доказательство, что ее написал искусный художник?» Возражающий ответит: «Нет, нет. Возможно, картина появилась сама собой при помощи неких правил. К тому же, когда ее только представили мне, меня заверили, что ее написали за неделю, но, обследовав ее, могу с уверенностью сказать, что на ее создание ушло значительное время. Поэтому я придерживаюсь мнения, что весьма проблематично, что она вообще была когда-либо написана».
Оставляя по одну сторону раздутую научную осторожность, а по другую – веру, которая так же не может быть защищена от нападения, выходим на четкий путь осознания, что вселенная подразумевает наличие Творца вселенной, и из этого мы можем вывести некоторые Его свойства, Его силу, Его мудрость, Его предвидение малейших нужд и дарование удовольствия Его созданиям. С другой стороны, не следует быть неискренними в непризнании тайны, заключенной в боли, жестокости, во всем, в чем можно усмотреть изъяны в Его работе. Лучшее, что можно о них сказать – мы надеемся, что они не столь плохи, как кажутся, и, возможно, ведут к неким высшим целям. Крики избиваемого ребенка и истязаемого животного – самое трудное для объяснения философом.
До свидания, старина! Очень отрадно думать, что мы сходимся по крайней мере в одном вопросе.
Письмо четырнадцатое
Ты пишешь мне с упреком, дорогой мой Берти, и говоришь, что то, что мы не видимся, наверняка ослабляет нашу крепкую дружбу, поскольку я не написал тебе ни строчки за эти долгие семь месяцев. Истинная причина состоит в том, что у меня не хватало духу написать тебе, пока я не смог бы сообщить что-нибудь бодрое и положительное, а этого положительного приходилось ужасно долго ждать. Сейчас могу лишь сказать, что туча, возможно, немного посветлела по краям.
По адресу на конверте ты видишь, что я по-прежнему живу в том же доме, но, между нами говоря, это стоит мне ужасных усилий, и бывают времена, когда я мог пойти ко дну, как писал старик Уайтхолл, и земля уходила из-под ног. Я плыл и барахтался, иногда живя на гроши, а иногда совсем без денег. В лучшие периоды я очень строго экономил, в худшие – почти что голодал. Я мог целый день протянуть на корке хлеба, когда в ящике стола у меня лежало десять фунтов. Но эти десять фунтов я тщательно наскребал для оплаты аренды за квартал, и мог на сутки туго затянуть пояс, но только не залезать в эти деньги. Два дня я не мог собрать мелочи на марку, чтобы отправить письмо. Я улыбался, читая в вечерней газете о тяготах наших солдат в Египте. Их несвежие припасы показались бы мне пиром. Однако какая разница, откуда ты получаешь углерод, азот и кислород, пока ты их получаешь? Гарнизон Оукли-Виллы пережил самое худшее, и о капитуляции нет и речи.
У меня не то, чтобы не было больных. Они появились, как и ожидалось. Одни, вроде маленькой старой девы, ставшей первой, так и не вернулись. Полагаю, что врач, сам открывавший дверь, не вызвал у них доверия. Другие стали моими постоянными пациентами. Но почти все они были людьми очень бедными, а когда прикинешь, сколько шиллингов и шестипенсовиков нужно, чтобы составить пятнадцать фунтов, которые я каждый квартал должен выделить на аренду жилья, налоги, газ и воду, то поймешь, что даже при некотором успешном ведении дел мне все-таки было трудновато что-то хранить в чемодане, который служит мне и кладовой. Однако, друг мой, за два квартала уплачено, и я начал третий квартал с тем же непоколебимым мужеством. Я потерял примерно шесть с половиной килограммов, но дух мой при мне.