Артур Дойль – Письма молодого врача. Загородные приключения (страница 32)

Во время моей речи гость демонстрировал все признаки острого беспокойства. Наконец, он вскочил на ноги и схватил со стола шляпу.

– Ваши воззрения чрезвычайно опасны, сэр, – заявил он, – и мой долг сообщить вам об этом. Вы ни во что не верите.

– Ни во что, что ограничивает власть и доброту Всевышнего, – ответил я.

– Вы развили их в себе в результате духовной гордыни и самоуверенности, – с горячностью проговорил священник. – Почему бы вам не обратиться к Божеству, чье имя вы произносите. Почему вы не смиритесь перед Ним?

– Откуда вы это знаете?

– Вы сами сказали, что никогда не ходили в храм.

– Мой храм всегда со мной под шляпой, – сказал я. – Из кирпичей и цементного раствора не построишь лестницу на Небеса. Вместе с вашим Господом я верю, что сердце человеческое есть лучший храм. Очень жаль, что вы в этом вопросе с Ним расходитесь.

Возможно, не надо мне было этого говорить. Я мог бы отстоять свою точку зрения без ответного удара. В любом разе, это положило конец разговору, который начал нас угнетать. Мой гость был слишком охвачен негодованием, чтобы ответить, и, ни слова не говоря, выскочил из комнаты. В окошко я видел, как он торопливо шагал по улице – маленький, черный, злобный человечек, раздосадованный и озабоченный тем, что не может обмерить вселенную карманным угольником и компасом. Подумать только, кто он – атом среди атомов, стоящий в точке встречи двух вечностей? Но кто есть я, ближний атом, чтобы судить его?

В конце концов, должен тебе признаться, что было бы лучше, если бы я его выслушал и отказался раскрывать свои взгляды. С другой стороны, истина должна быть столь же велика, сколь и вселенная, которую она пытается объяснить, а поэтому куда больше, чем может объяснить человеческий разум. Протест против сектантских взглядов всегда должен содержать стремление к истине. Кто посмеет заявить, что имеет монополию на Всемогущего? Это было бы наглостью со стороны Солнечной системы, и все же это ежедневно озвучивается сотней крохотных шаек торговцев тайнами. Вот там-то и лежит настоящее безбожие.

Так вот, результат всего этого, дорогой Берти, состоит в том, что я начал практику, нажив себе врага в лице того, кто в нашей округе может навредить мне более всего. Я знаю, что об этом подумал бы отец, если бы узнал.

Теперь я подхожу к главному событию этого утра, от которого я до сих пор не могу прийти в себя. Этот негодяй Каллингворт порвал со мной, да так, что я оказался на мели.

Почту приносят в восемь утра, я обычно забираю письма и читаю их в постели. Нынче утром пришло только одно с адресом, написанным странным почерком, который ни с чьим не спутаешь. Я был, разумеется, уверен, что там содержится обещанный перевод, и вскрыл конверт с приятным чувством предвкушения. Вот что я прочел:

«Когда служанка прибиралась в комнате после вашего отъезда, она достала из-под каминной решетки клочки бумаги. Увидев в них мое имя, она, как и должно, отнесла их хозяйке, которая сложила их и обнаружила, что это остатки письма вам от вашей матери, в котором я описан в гнуснейших выражениях вроде „обанкротившегося афериста“ и „нечистого на руку Каллингворта“. Могу лишь сказать, что мы поражены, как вы могли участвовать в подобной переписке, будучи гостем и живя под нашей крышей, и отказываемся от сношений с вами в какой-либо форме».

Неплохое утреннее приветствие, не так ли, когда я, положившись на его обещание, начал практику и снял на год дом с несколькими шиллингами в кармане? Ради экономии я бросил курить, но решил, что ситуация такова, что заслуживает трубки, поэтому встал с кровати, собрал горстку завалившегося за подкладку табака и выкурил его. Спасательный жилет, о котором я так доверчиво рассуждал раньше, лопнул, оставив меня барахтаться в воде. Я вновь и вновь перечитывал письмо и, несмотря на свое незавидное положение, не мог не рассмеяться над всей мелочностью и тупостью послания. Картинка, на которой хозяин и хозяйка кропотливо складывают вместе обрывки писем их уехавшего гостя, показалась мне забавной до чрезвычайности. А тупость заключалась в том, что, разумеется, и ребенок заметил бы, что резкость моей мамы последовала в ответ на мое защищавшее Каллингворта письмо. Зачем нам обоим писать одно и то же? Так вот, я до сих пор всем этим очень сконфужен и понятия не имею, что делать дальше – скорее всего, умру и заслужу проклятие, нежели войду в порт под развевающимся флагом. Мне надо многое обдумать и написать тебе о результатах. Что бы ни случилось, несомненно лишь одно: в счастье и в горе остаюсь твоим любящим и многословным другом.

Письмо тринадцатое

Оукли-Вилла, Берчспул, 12 июня 1882 года

Когда писал тебе свое последнее письмо, дорогой Берти, я еще приходил в себя после окончательного разрыва с Каллингвортом и походил на выброшенную на песок рыбу. Сама возможность разложить все по полочкам и изложить черным по белому на бумаге, похоже, прояснила ситуацию, и к концу письма я чувствовал себя куда веселее. Я как раз подписывал конверт (обрати внимание, как я подробно описываю свои действия!), когда звонок в дверь заставил меня подпрыгнуть. Через застекленную дверь я увидел благообразного бородатого господина в цилиндре. Это больной. Это наверняка больной! И тут я впервые понял, какая огромная разница между тем, что лечишь больного с подачи другого врача (как я делал у Хортона) или занимаешься специализацией в практике коллеги (как я делал у Каллингворта), и тем, когда сам принимаешь совершенно незнакомого человека. Мне не терпелось его принять. А когда он пришел, я на мгновение почувствовал, что не смогу открыть дверь. Но, разумеется, это была лишь минутная слабость. Я открыл дверь, боюсь, с довольно лицемерной беззаботностью, словно я случайно оказался в прихожей и не хотел беспокоить служанку, чтобы та спустилась вниз.

– Доктор Старк Монро? – спросил посетитель.

– Прошу вас, входите, – ответил я и указал рукой в сторону кабинета.

Это был напыщенный господин с тяжелой походкой и рыкающим голосом, но для меня он был ангелом небесным. Я нервничал и в то же время боялся, что он заметит нервозность и нерешительность и перестанет мне доверять, что впал в чрезмерную веселость. По моему приглашающему жесту он сел и хрипло прокашлялся.

– А, – сказал я, всегда гордившийся своей быстрой постановкой диагноза, – вижу, что у вас что-то с бронхами. Летние простуды бывают коварны.

– Да, – ответил он, – я какое-то время кашляю.

– При соблюдении режима и лечении… – начал я.

Он не проявил заинтересованности, а лишь тяжело вздохнул и покачал головой.

– Я к вам не за этим, – сказал он.

– Не за этим? – У меня упало сердце.

– Нет. – Он достал пухлую тетрадку. – Я по поводу небольшой задолженности по газовому счетчику.

Ты будешь смеяться, Берти, но мне было совсем не до смеха. Он хотел получить с меня восемь шиллингов и шесть пенсов на основании того, что этого не сделал предыдущий жилец. Иначе компания снимет газовый счетчик. Он и предположить не мог, что предоставил мне или расстаться с половиной моего капитала, или отказаться от приготовления пищи! Наконец, я сумел умиротворить его обещанием разобраться в этом деле и таким образом на какое-то время увернулся от оплаты, очень раздосадованный, но по-прежнему при деньгах. Перед уходом он подробно рассказал мне о состоянии его газовых труб (его, а не компании), но я потерял к нему интерес, узнав, что его лечит клубный врач.

Это было первое утреннее происшествие. Второе случилось сразу же после. Снова позвонили в дверь, и я увидел цыганскую кибитку, обвешанную корзинами и плетеными стульями. Снаружи стояли двое или трое цыган. Я понял так, что они хотели мне что-то продать, так что приоткрыл дверь сантиметров на десять, сказал «Спасибо» и закрыл ее. Они, похоже, меня не услышали и позвонили снова. Тогда я открыл дверь пошире и заговорил более решительным тоном. Представь мое удивление, когда они опять позвонили. Я распахнул дверь и было спросил, что означает эта наглость, когда одна из стоявших у порога женщин сказала:

– Прошу вас, сэр, там ребенок.

Не было более быстрого превращения рассерженного домохозяина во врача.

– Прошу вас, зайдите, мадам, – отозвался я очень вежливо, и все они вошли в прихожую: муж, брат, жена и ребенок. У ребенка была ранняя стадия кори. Это были бедные, забитые люди, похоже, у них не было ни гроша, так что мои требования оплаты в конце осмотра обернулись выдачей бесплатного лекарства и пяти пенсов медью, поскольку мелочи у меня больше не нашлось. Еще несколько таких пациентов, и я разорюсь.

Однако эти два происшествия возымели такое действие, что отвлекли мое внимание от удара, нанесенного мне письмом Каллингворта. Меня рассмешило то, что я принял незнакомца за пациента, а пациентов – за незнакомцев. Так что куда более рассудительно вернулся к той драгоценной бумаге и решил определиться, что же делать дальше.

Теперь я впервые внимательно вгляделся в глубинные черты характера Каллингворта. Начал я с попытки вспомнить, как я мог разорвать мамины письма, поскольку не в моей манере так избавляться от бумаг. Надо мной часто подтрунивали, что я их накапливаю до тех пор, что они не помещаются в карманах. Чем больше я об этом думал, тем более убеждался в том, что не мог сделать ничего подобного. Поэтому я, наконец, достал домашний сюртук, который обычно носил в Брэдфилде, и обследовал лежавшие в карманах пачки писем. И вот оно, Берти! Одним из первых писем, которое я развернул, было то, где мама отзывалась о Каллингворте в тех выражениях, что присутствовали в его послании.