Артур Дойль – Письма молодого врача. Загородные приключения (страница 26)

Я оставил багаж в камере хранения и вскочил в проезжавший мимо вокзала трамвай с намерением подыскать себе жилье, поскольку решил, что снять его обойдется дешевле проживания в гостинице. Кондуктор проникся интересом к моим нуждам и повел себя с таким пониманием, что я подумал, что бедные классы в Англии – самые душевные на свете. Полицейские, почтальоны, железнодорожники, кондукторы – какие же они все участливые! Мой кондуктор все мне рассказал: эта улица центральная, но дорогая, а соседние – подешевле, и, наконец, высадил меня на не фешенебельной, но чистенькой улице под названием Кадоган-Террас с наставлениями, куда идти, что высматривать, и что мне понравится.

На недостаток выбора я пожаловаться не мог, потому что надписи «сдается» и «внаем» виднелись почти в каждом окне. Я зашел в первый же понравившийся дом и поговорил с глуповатой и жадной хозяйкой. Квартирка из гостиной и спальни сдавалась за тринадцать шиллингов в неделю. Поскольку я раньше никогда не снимал жилье, я понятия не имел, дорого это или дешево, но заключил, что скорее первое, поскольку мои вскинутые брови заставили ее тотчас же снизить цену до десяти шиллингов и шести пенсов. Я попробовал изумленный взгляд и возглас удивления, но она стояла на своем, и я решил, что это нижняя планка.

– А комнаты у вас чистые? – спросил я, поскольку деревянная облицовка стен наводила на мысли.

– Совершенно чистые, сэр.

– Насекомых нет?

– Иногда комнаты снимают офицеры из гарнизона.

Это давало повод задуматься. Звучали эти слова не очень приятно, но я подумал, что она хотела сказать, что чистота комнат не подлежит сомнению, поскольку ими остаются довольны эти джентльмены. Мы договорились о цене, я велел через час подать чай, пока обернусь до вокзала и привезу вещи. Носильщик доставил их за восемь пенсов (я сэкономил четыре пенса на кэбе, дружище!), и вот так я обосновался в сердце Берчспула с надежной базой для дальнейших действий. Я выглянул из окна своего жилища на вонючие дымоходы и серые покатые крыши, перемежаемые парой шпилей, и дерзко погрозил им чайной ложкой.

– Или вы меня победите, – произнес я, – или я вас.

Ну, ты вряд ли ожидаешь, что человека постигнет приключение в первый же вечер в чужом городе, однако со мной оно случилось – весьма тривиальное, это верно, но и в то же время довольно яркое. Конечно, подобное может произойти скорее в книге, но верь слову, что все было так, как я описываю.

Допив чай, я написал несколько писем, в том числе Каллингворту и Хортону. Затем, поскольку вечер выдался дивный, я решил прогуляться и осмотреть место, где я оказался волею судьбы. «Лучше начинать так, словно намерен продолжать», – подумал я. Так что я натянул сюртук, надел тщательно вычищенный цилиндр и вышел на улицу с внушительной тростью с металлической ручкой в руках.

Я направился в парк, являвшийся своего рода светским центром, и обнаружил, что мне там все нравится. Стоял дивный вечер, воздух был свежий и ароматный. Я присел и целый час слушал оркестр, глядя на семейные выходы и чувствуя себя особенно одиноким. Музыка почти всегда погружает меня в минор, так что пришло время, когда я почти не выдержал и направился к дому. В общем и целом мне казалось, что Берчспул – это место, где можно прожить счастливую жизнь.

В конце Кадоган-Террас (где я теперь проживаю) находится небольшая площадь, где сходятся несколько улиц. Посреди нее стоит большой фонарь на широком каменном пьедестале высотой примерно в полметра и шириной три с половиной метра. Идя из парка, я заметил там какое-то движение. Собралась толпа, в центре нее что-то кружилось. Я, конечно же, никоим образом не намеревался во что-либо вмешиваться, но не мог не протолкаться сквозь толпу и поглядеть на происходящее.

Зрелище было не из приятных. Изможденную и забрызганную грязью женщину с ребенком на руках избивал крепкий детина, который, как я понял из его грязных ругательств, был ее мужем. Он был из тех краснолицых и темноглазых типов, которые могут выглядеть очень зловеще, если захотят. Было очевидно, что он пьян до безумия и что она пыталась вытащить его из какого-то кабака. Я появился как раз тогда, когда он ударил ее наотмашь под крики толпы «Позор!», потом снова бросился вперед с явным намерением снова ее ударить под робкие увещевания собравшихся.

Если бы это происходило в добрые старые студенческие годы, Берти, я бы сразу вмешался, как и любой на моем месте. У меня аж мурашки по коже побежали от злости. Но приходилось думать о том, кто я, где я и зачем сюда приехал. Однако есть вещи, которых просто нельзя вынести, так что я сделал пару шагов вперед, положил руку на плечо детине и сказал как можно более примирительным и дружелюбным тоном:

– Хватит, хватит, милый! Возьми себя в руки.

Но вместо того, чтобы «взять себя в руки», он чуть не сбил меня с ног. Я на мгновение растерялся. Он бросился на меня, как молния, и врезал мне по шее ниже подбородка, когда я чуть запрокинул голову. Скажу тебе, я пару раз судорожно сглотнул. Как ни внезапен был удар, я машинально его парировал как человек, знакомый с боксом. Он бил от локтя, а не корпусом, и я на мгновение отвлек его, пока продышался. Затем он снова обрушился на меня, а толпа разразилась восторженными криками, нас толкали, и мы почти что вошли в замок на пьедестале, о котором я говорил.

– Дай, врежь ему как следует! – орала толпа, которая уже забыла, из-за чего все началось, и видела лишь то, что мой противник на пять сантиметров ниже меня.

И вот, дорогой Берти, через несколько часов после приезда в город я оказался на пьедестале посреди орущей враждебной толпы в съехавшем на затылок цилиндре, докторском сюртуке и лайковых перчатках, дерясь на кулаках с каким-то негодяем. Это ли не невезение, спрашиваю я тебя?

Перед отъездом Каллингворт говорил мне, что Берчспул – довольно оживленный город. В течение нескольких минут мне казалось, что он – самое оживленное из виденных мною мест. Детина бил круговыми замахами, но такими сильными, что ему приходилось останавливаться. Как ты знаешь, круговой замах опаснее прямого удара, если попадает в цель, поскольку челюсть, ухо и височная кость – самые слабые места на голове. Однако я особо следил, чтобы его удары не достигали цели, но, с другой стороны, я опасался, что также не нанесу ему особого урона. Он наступал, наклонив голову, а я, как дурак, отбил костяшки пальцев о его непробиваемый череп. Конечно, теоретически мне надо было отступить назад и попробовать ударить снизу вверх либо провести захват головы, но должен признаться, что немного растерялся от полученного удара, а также от внезапности нападения. Однако я успокаивался и смею заметить, что со временем сделал бы что-нибудь логичное, но тут наша стычка внезапно и неожиданно прекратилась.

Причиной тому были нетерпение и возбужденность толпы. Стоявшие сзади и желавшие получше видеть происходящее напирали на тех, кто был впереди, пока с полдесятка «передних», по-моему, включая несчастную женщину, не отбросило прямо на нас. Одного из них, рослого парня в форменке, похожего на матроса, зажало между нами, а мой противник в слепой ярости врезал ему по уху.

– Ах, ты!.. – заорал моряк и через мгновение включился в драку.

Он стал молотить и трепать негодяя к моему вящему облегчению. Я подобрал упавшую в толпу трость и, весьма растрепанный, выбрался из толчеи, радуясь тому, что так легко отделался. Судя по крикам, которые я слышал некоторое время спустя от дверей дома, драка еще продолжалась.

Как видишь, мне чрезвычайно повезло, что мое первое появление в Берчспуле произошло не в полицейском участке. За меня никто бы не смог поручиться, если бы я попал под арест, что поставило бы меня в один ряд с моим противником. Рискну предположить, что ты думаешь, что я выставил себя полнейшим дураком, но хотелось бы мне знать, как бы я действовал в противном случае. Единственное, что я сейчас ощущаю – это одиночество. Какой же ты счастливчик, что у тебя есть жена и ребенок!

В конце концов, я все яснее вижу, что и мужчины, и женщины – неполноценные, фрагментарные, изуродованные существа, пока они одиноки. Что бы они ни делали, убеждая себя, что жизнь у них лучше всех, они остаются полны смутных тревог, неясной неудовлетворенности, подавленности и себялюбивых мыслей. Каждый из них – своего рода недоделанный человек, всеми фибрами души стремящийся к своей недостающей половине. Вместе они образуют полное и симметричное целое, сильные своим совместным умом, когда одному из них требуется поддержка. Я часто думаю, что если наши души переживут смерть (и я верю в это, хотя вера моя имеет другую подоплеку, нежели твоя), то каждой мужской душе будет соответствовать связанная с ней женская душа, чтобы обрести симметрию и гармонию. Ты помнишь, что так думал и старый мормон, искавший подтверждение своей веры.

«Вы не сможете взять с собой на тот свет свои железнодорожные акции, – сказал он. – Но с нашими женами и детьми мы обретем достойное начало в грядущем мире».

Рискну предположить, что ты улыбаешься, читая эти строки с высоты своей двухлетней супружеской жизни. Пройдет много времени, прежде чем я смогу воплотить свои взгляды в реальность.