Артур Дойль – Письма молодого врача. Загородные приключения (страница 25)

Прошло почти три недели, прежде чем он встал на ноги. Он оказался не таким уж и плохим пациентом, но усложнял назначенное мной лечение приемом микстур и порошков и опытами над собой. В постели удержать его было невозможно, и единственным средством заставить его соблюдать режим было разрешить ему выполнять посильную работу.

Он много писал, собирал модель своего экрана и палил из пистолета по магниту, который установил на каминной полке. Природа наградила его железным здоровьем, и он одолел болезнь быстрее и полнее, чем самые послушные пациенты.

Тем временем мы с миссис Каллингворт вели медицинскую практику. Как его заместитель я полностью провалился. Больные не верили мне ни на грош. Я чувствовал, что по сравнению с Каллингвортом я будто вода по сравнению с шампанским. Я не мог произносить им речи с лестницы, не мог толкать их по кабинету, не мог пророчествовать анемичным женщинам. Я был слишком мрачен и сдержан после всего, к чему они привыкли. Однако я держался, как мог, и, по-моему, он нашел положение дел ненамного хуже, чем до болезни. Я не мог опуститься до того, что считал непрофессиональным, но делал все, чтобы дела шли.

Да, я знаю, что рассказчик я никудышный, но пытаюсь передавать все как можно более правдиво. Если бы я только знал, как расцветить рассказ, то сделал бы его более ярким. У меня неплохо получается, когда я держусь одной линии повествования, но тут я должен ввести вторую линию и понимаю, что имеет в виду Каллингворт, говоря, что я никогда бы не заработал себе на жизнь литературным трудом.

Вторая линия состоит в том, что я написал маме тем вечером, что и тебе, и сказал, что между нами не может быть и тени разногласия, поскольку все решено, и я уезжаю от Каллингвортов. Потом мне пришлось снова ей написать и объявить, что мой отъезд откладывается на неопределенное время и что я фактически взвалил на себя всю практику Каллингворта. Милая старушка очень разозлилась. Похоже, она не совсем поняла, насколько растянута по времени вынужденная задержка и что нельзя было бросить Каллингворта в беде. Она молчала почти три недели, а потом написала очень едкое письмо (она умеет подбирать определения, когда захочет). В своих речах она зашла настолько далеко, что назвала Каллингворта «обанкротившимся аферистом» и что я вывалял в грязи всю нашу фамильную честь своим долгим с ним сотрудничеством. Письмо ее пришло утром последнего дня, когда мой пациент сидел на домашнем режиме. Вернувшись с работы, я застал его сидящим в халате внизу. Его жена, которая поехала в кэбе, сидела рядом. К моему удивлению, когда я поздравил его с тем, что он снова может выйти на работу, он был со мной так же невежлив, как и во время нашего последнего объяснения, хотя во время болезни был само радушие. Его жена тоже старалась не встречаться со мной взглядом и вздергивала подбородок, говоря со мной.

– Да, завтра я тебя сменю, – сказал Каллингворт. – Сколько я тебе должен за подмену?

– Ну, это было обычное дело, – ответил я.

– Спасибо, я хотел бы подойти к нему по-деловому, – проговорил он. – Когда знаешь, на чем стоишь, то одолжение может быть бесконечным. Сколько ты хочешь?

– Я никогда над этим не думал.

– Ну, вот сейчас и подумаем. Заместитель обошелся бы мне в четыре гинеи в неделю. Четырежды четыре шестнадцать. Скажем – двадцать. Так вот, я обещал ссужать тебе по фунту в неделю, которые ты отдашь. Я выдам тебе кредит в двадцать фунтов, и ты будешь получать деньги раз в неделю.

– Спасибо, – сказал я. – Если ты хочешь решить все по-деловому, то решай.

Я не мог понять и до сих пор не понимаю, что такого случилось, что вызвало в них такую холодность, однако я полагал, что они все обговорили и пришли к выводу, что я решил повернуть все вспять, а они должны напомнить мне, что я должен уехать. Они могли бы сделать это потактичнее.

Короче говоря, в тот самый день, когда Каллингворт смог вернуться к работе, я отправился в Стоквелл, взяв с собой лишь саквояж, поскольку поехал только на разведку. Я намеревался вернуться за вещами, если мне улыбнется надежда. Увы, надежды не оказалось никакой! Вид городка поверг бы в уныние самого неисправимого оптимиста. Это один из английских городов с историей и мало чем еще. Римский ров и норманнский замок с башней – вот главные достопримечательности. Но больше всего меня поразило количество обосновавшихся там врачей. Двойной ряд медных табличек тянулся по обе стороны главной улицы. Откуда брались пациенты, я представить не мог, разве что они лечили друг дружку. Хозяин «Быка», где я скромно пообедал, в некоторой мере объяснил эту загадку, сказав, что вокруг на двадцать километров нет ни одной деревни, и здешние врачи находят себе больных в разбросанных хуторах с фермами. Пока мы болтали, по улице протащился мужчина средних лет в пыльных башмаках.

– Это доктор Адам, – сказал хозяин. – Он тут новичок, но поговаривают, что вскоре у него дела заладятся.

– А что вы имеете в виду под новичком?

– О, он здесь без малого десять лет.

– Спасибо, – проговорил я. – Скажите, когда следующий поезд на Брэдфилд?

И вот я вернулся с тяжелым сердцем, истратив десять или двенадцать шиллингов, которые едва мог себе позволить. Однако моя бесплодная поездка казалась пустяком, когда я думал о начинающем враче из Стоквелла с его десятью годами и пыльными башмаками. Я поплелся бы по тропе, пусть и неровной, если бы она куда-то вела, но пусть судьба оградит меня от тупиков!

По возвращении Каллингворты встретили меня совсем не сердечно. Во взглядах у них появилось нечто особенное, говорившее о том, что они разочарованы неудачной попыткой избавиться от меня. Когда я вспоминаю их искренность несколько дней назад и их нарочито сдержанную манеру теперь, то не вижу смысла в этой перемене отношения. Я напрямик спросил Каллингворта, что все это значит, но он отделался лишь деланным смешком и замечанием о моей тонкокожести. По-моему, мне уже не надо обижаться попусту, но в любом разе я решил покончить с этим делом немедленным отъездом из Брэдфилда. На обратном пути из Стоквелла мне подумалось, что Берчспул окажется для меня хорошим местом. Так что на следующий же день я уехал, взяв все вещи и попрощавшись с Каллингвортом и его женой.

– Положись на меня, дружище, – сказал Каллингворт с прежней сердечностью, пожимая мне руку. – Найми хороший дом в центре, повесь табличку и держись изо всех сил. Бери совсем мало или вообще ничего не бери, пока не обрастешь связями, и брось свои профессиональные околичности, иначе тебе конец. Я позабочусь, чтобы ты не останавливался из-за недостатка топлива.

С этими обнадеживающими заверениями я оставил их на платформе брэдфилдского вокзала. Слова вроде бы добрые, нет? Однако брать деньги мне очень не по себе. Когда я пойму, что смогу прожить на хлебе и воде и без них, то откажусь от помощи. Но начинать без денег – это все равно, что не умеющему плавать выбросить спасательный жилет.

По пути в Берчспул у меня была масса времени оценить свои перспективы и обдумать теперешнее положение. Мой багаж состоял из большой медной таблички, маленького сундука и шляпной коробки. В сундуке лежали стетоскоп, несколько книг по медицине, запасная пара обуви, два костюма, белье и туалетные принадлежности. С этим и остававшимися у меня в кошельке пятью фунтами и восемнадцатью шиллингами я отправлялся завоевывать себе место под солнцем и право жить на заработок от врачевания себе подобных. Но в этом, по крайней мере, была какая-то надежда на постоянство, и если мне суждены бедность и невзгоды, то и свобода тоже. Не будет никакой леди Салтайр, вздергивающей подбородок, потому что у меня есть свой взгляд на происходящее, никакого Каллингворта, наскакивающего на меня по пустякам. Я буду один, совсем один. Я разгуливал туда-сюда по вагону и размышлял. В конечном итоге, мне было что обретать и совершенно нечего терять. Я был молод, силен и полон энергии, а в голове у меня умещалась вся медицинская наука. Я ощутил такой подъем, словно собирался заниматься практикой, которая была готова меня принять.

Было около четырех часов дня, когда я добрался до Берчспула, до которого от Брэдфилда восемьдесят километров по железной дороге. Для тебя он может означать лишь географическое название, а я, пока там не оказался, тоже ничего о нем не знал, однако могу сказать, что население там сто тридцать тысяч душ (примерно как в Брэдфилде), что там есть кое-какая промышленность, что до моря оттуда час пути, что там есть аристократический западный пригород с минеральным источником и что места вокруг очень красивые. Он достаточно мал, чтобы обладать собственным характером, но достаточно велик для одиночества, которое придает городу особое очарование после угнетающей публичности деревни, где все друг дружку знают.

Когда я вытащил медную табличку, сундучок и шляпную коробку на платформу в Берчспуле, я присел и задумался, каков будет мой первый шаг. Каждое пенни будет очень много для меня значить, и планировать все нужно в соответствии с моим тощим кошельком. Пока я сидел, произошло нечто интересное: я услышал приветственные крики и звуки оркестра в противоположном конце вокзала, и на платформу начали маршем выходить саперный взвод и линейные пехотного полка. Они были в белых пробковых шлемах и отправлялись на Мальту в преддверии войны в Египте. Солдаты – молодые англичане, судя по белым лицам, – были с полковником, у которого усы доходили до плеч, и розовощекими длинноногими младшими офицерами. Особенно мне запомнился один из знаменосцев, рослый, со свирепым лицом, опиравшийся на винтовку, и с двумя котятами, выглядывавшими у него из ранца. Меня так растрогал вид этих молодых людей, отправлявшихся отдать долг родине, что я запрыгнул на сундучок, сорвал шляпу и прокричал троекратное «ура». Сначала стоявшие сбоку люди вперились в меня тупыми взглядами, словно коровы в стену. Через мгновение многие подхватили приветствие, а через три секунды мой голос потонул в волне криков. Я пошел своим путем, а солдаты – своим, и я гадал, кому предстоит более долгая и тяжелая битва.