Артур Дойль – Этюд в багровых тонах (страница 23)

Когда он очутился в моем кебе, сердце у меня в груди так подпрыгнуло от радости, что я испугался, как бы моя аневризма не лопнула прямо тут же, на месте, и не оставила меня с носом. Я поехал медленно, прикидывая, как лучше действовать. Можно было вывезти его за окраину города и где-нибудь на глухой улочке побеседовать с ним по душам в последний раз. Я склонялся к этому варианту, но Дреббер облегчил мне задачу. Его опять обуяла жажда, и он велел остановиться у распивочной. Приказав мне дожидаться его, он вошел внутрь. Он проторчал там до закрытия и так нализался, что мне стало ясно: уж теперь-то он никуда от меня не денется.

Не думайте, что я собирался хладнокровно убить его, и дело с концом. Разумеется, это было бы только справедливо, но я не мог заставить себя так поступить. Я давно решил, что дам ему шанс уцелеть, если, конечно, он захочет им воспользоваться. Скитаясь по Америке, я сменил много занятий и одно время работал уборщиком и сторожем при научной лаборатории в Пенсильванском колледже в Йорке. Как-то раз тамошний профессор читал лекцию про яды и показал студентам алкалоид – так он его назвал, – извлеченный из настоя, которым южноамериканские индейцы отравляют стрелы, и такой сильный, что одна его крупинка означала мгновенную смерть. Я приметил пузырек с этим веществом и, когда все разошлись, взял себе немножко. Между прочим, я еще и неплохой фармацевт, так что мне удалось приготовить из этого алкалоида маленькие растворимые пилюльки. Каждую из них я спрятал в коробочку с другой такой же, но без яда. Мне пришло на ум вот что: когда наступит мой час, я предложу своим господам по такой коробочке. Пусть каждый из них выберет одну пилюлю, а я съем оставшуюся. Это будет не менее эффективно, чем стрелять через платок, зато все пройдет без лишнего шума. С того дня я всегда держал при себе эти коробочки с пилюлями, и сейчас пора было пустить их в ход.

Время близилось к часу пополуночи, и непогода разыгралась не на шутку: дул сильный ветер и вдобавок лило как из ведра. Но хотя вокруг бушевало ненастье, на душе у меня было светло – так светло, что я едва сдерживал ликующий крик. Если бы кто-нибудь из вас, джентльмены, лелеял заветную мечту на протяжении долгих двадцати лет и вдруг понял, что она вот-вот сбудется, вы бы поняли мои чувства. Я раскурил сигару, чтобы унять расходившиеся нервы, но руки у меня дрожали, а в висках стучало от возбуждения. Я ехал и видел, как из темноты смотрят на меня и улыбаются старый Джон Ферриер и моя милая Люси, – видел так же ясно, как вижу сейчас каждого из вас. Всю дорогу они были впереди, один слева от моей лошади, другая справа, и исчезли, только когда я затормозил у того дома на Брикстон-роуд.

Я окинул улицу взглядом и прислушался – никого и ничего, только дождь шумит. Дреббер в экипаже весь обмяк и спал хмельным сном. Я потряс его за руку.

«Вылезайте, приехали», – сказал я.

«Ладно, приятель», – отозвался он.

Наверное, он решил, что мы приехали в названную им гостиницу, поскольку ничего больше не спросил и двинулся за мной следом в палисадник. Мне пришлось идти рядом и поддерживать его, потому что он с трудом сохранял равновесие. Когда мы добрались до двери, я открыл ее и провел его в прихожую. Даю вам честное слово, что все это время отец с дочерью шли впереди нас.

«Темно, как у черта за пазухой», – пожаловался он, топая ногами и спотыкаясь.

«Сейчас зажжем свет, – ответил я, чиркнул спичкой и поднес ее к восковой свече, которую захватил с собой. – А теперь, Инок Дреббер, – продолжал я, обернувшись к нему и поднеся огонь к своему лицу, – скажи, кто я такой?»

Несколько секунд он пялился на меня мутными, бессмысленными глазами. Потом я увидел, как в них вспыхнул ужас и исказил все его черты, – стало быть, он меня узнал. Он отшатнулся, побелев как полотно, на лбу у него выступил пот, а зубы громко застучали. При виде этой картины я прислонился к двери и громко, с наслаждением рассмеялся. Я и раньше знал, что месть сладка, но и не представлял себе, какое это будет блаженство.

«Паршивый пес! – воскликнул я. – Я гонялся за тобой повсюду, от Солт-Лейк-Сити до Санкт-Петербурга, и ты всегда ускользал от меня. Но теперь этим метаниям пришел конец, потому что один из нас не увидит завтрашнего восхода солнца». Пока я говорил, он отодвинулся от меня еще дальше – на его лице было написано, что он считает меня сумасшедшим. Пожалуй, в тот момент он не ошибался. Мне хотелось сжать виски, в которых точно бухали паровые молоты, и я наверняка свалился бы в обморок, если бы у меня не пошла носом кровь – это принесло небольшое облегчение.

«Помнишь Люси Ферриер? – продолжал я, заперев дверь и тряся ключом прямо у него перед глазами. – Пускай не сразу, а через много лет, но наказание все же настигло тебя». Я видел, как при этих словах у труса задрожали губы. Он наверняка стал бы молить меня о пощаде, если бы не понимал, что это бесполезно.

«Вы пойдете на преступление?» – еле выговорил он.

«При чем тут это? – возразил я. – Разве убить бешеную собаку значит совершить преступление? А ты пожалел мою бедную голубку, когда оторвал ее от убитого отца и утащил в свой бесстыдный, Богом проклятый гарем?»

«Ее отца убил не я», – пробормотал он.

«Но ее невинное сердце разбил ты! – воскликнул я и выхватил из кармана коробочку. – Пусть нас рассудят высшие силы. Выбирай и глотай. В одной пилюле смерть, в другой – жизнь. Я возьму ту, что останется. Проверим, есть ли на свете справедливость или всем правит случай».

Он съежился, визжа и умоляя меня о пощаде, но я приставил к его глотке нож, и ему пришлось покориться. Он проглотил одну пилюлю, я вторую, и мы молча стояли друг против друга целую минуту или больше, не ведая, кому из нас суждено жить, а кому умереть. Никогда не забуду выражения, которое появилось у него на лице, когда он почувствовал первые, едва заметные спазмы и понял, что отравился! Увидев это, я снова расхохотался и поднес к его носу обручальное кольцо Люси. Это длилось всего пару мгновений, потому что яд действует быстро. Гримаса боли исказила его черты; он взмахнул перед собой руками, пошатнулся и с хриплым воплем тяжело рухнул на пол. Я перевернул его ногой и положил ладонь ему на сердце. Оно не билось – он был мертв!

Из носа у меня текла кровь, но раньше я не обращал на это внимания. Теперь же мне почему-то вздумалось написать ею что-нибудь на стене. Может быть, я захотел потехи ради пустить полицию по ложному следу, потому что на душе у меня было легко и радостно. Я вспомнил, как в Нью-Йорке нашли однажды убитого немца и над ним слово «Rache»; в газетах тогда твердили, что это наверняка работа каких-то тайных обществ. Я решил, что лондонцы вряд ли сообразительнее нью-йоркцев, окунул палец в свою собственную кровь и вывел ею на стене, на самом видном месте, эти несколько букв. Потом возвратился к кебу и убедился в том, что улица по-прежнему пуста и дождь по-прежнему хлещет вовсю. Отъехав совсем недалеко, я сунул руку в карман, где обычно лежало кольцо Люси, и обнаружил, что его там нет. Меня как громом ударило: ведь это была единственная оставшаяся от нее памятка. Подумав, что мог уронить его, когда нагибался над телом Дреббера, я развернулся и, бросив кеб в соседнем переулке, пошел к дому: я был готов рискнуть чем угодно, лишь бы не расстаться с кольцом навсегда. Приблизившись к двери, я угодил прямо в лапы выходящему оттуда полицейскому, но сумел развеять его подозрения, прикинувшись в стельку пьяным.

Вот как встретил свой конец Инок Дреббер. После этого мне оставалось только сделать то же самое со Стенджерсоном: надо было расквитаться с ним за убийство Джона Ферриера. Я знал, что он снял комнату в гостинице «Халлидей», и прождал около нее целый день, однако он так и не показался оттуда: видно, почуял неладное, когда Дреббер не явился к нему, как обещал. Что и говорить, он был хитрый, этот Стенджерсон, – хитрый и осторожный. Но если он думал, что сможет избежать встречи со мной, отсидевшись у себя в номере, это была большая ошибка. Я выяснил, какое окно его, и на следующее утро, едва рассвело, забрался туда по деревянной лестнице, которая лежала на земле. Я разбудил его и сказал, что пришла пора расплатиться за жизнь, отнятую им много лет тому назад. Я рассказал, как умер Дреббер, и предложил ему на выбор такую же коробочку с пилюлями. Но вместо того, чтобы ухватиться за свой единственный шанс на спасение, он вскочил с постели и бросился меня душить. Защищаясь, я всадил нож ему в сердце. В общем-то, это ничего не изменило: провидение все равно не позволило бы руке убийцы взять пилюлю, в которой не было яда.

Ну вот, я уже почти кончил – и слава богу, потому что силы мои на исходе. Я решил поработать кебменом еще несколько дней, чтобы скопить денег на обратный билет в Америку. Я был на стоянке, когда туда пришел оборванный мальчишка и спросил, есть ли среди нас кучер по имени Джефферсон Хоуп: его, мол, просят подать кеб на Бейкер-стрит, к дому 221-б. Ничего не подозревая, я отправился по вызову, и вдруг этот молодой человек нацепил на меня наручники и защелкнул их, да так ловко, что любо-дорого было смотреть. Вот и вся моя история, джентльмены. Можете считать меня злодеем, но, на мой взгляд, я такой же служитель правосудия, как и вы сами.