Артур Дойль – Этюд в багровых тонах (страница 22)

– Я много чего желаю сообщить, – неторопливо промолвил наш пленник. – Я хочу рассказать этим господам все, как оно есть.

– Не лучше ли приберечь ваши показания до суда? – спросил инспектор.

– А до суда, может, и не дойдет, – ответил тот. – И не надо делать удивленное лицо. Я не собираюсь кончать с собой. Вы ведь доктор? – с этим вопросом он обратил на меня взгляд своих пронзительных темных глаз.

Я кивнул.

– Положите-ка ладонь вот сюда, – с улыбкой попросил он, указывая скованными руками себе на грудь.

Я выполнил его просьбу и тут же почувствовал, как сильно и беспорядочно бьется его сердце. Вся его грудная клетка сотрясалась, точно хлипкий домишко, в котором работает мощный мотор. В наступившей тишине я услышал глухие шумы и хрипы, исходящие из того же источника.

– Да у вас аневризма аорты! – воскликнул я.

– Она самая, – безмятежно подтвердил он. – На прошлой неделе я ходил к врачу, и он сказал, что эта штука может лопнуть со дня на день. Она у меня уже много лет. Я заработал ее, когда жил в горах у Соленого озера и питался чем попало. Ну, теперь-то я свое дело сделал и готов помереть хоть завтра, только лучше бы до того рассказать, как все было. Не хочу, чтобы меня считали обычным головорезом.

Инспектор и двое сыщиков быстро обсудили, можно ли разрешить арестованному говорить.

– Как по-вашему, доктор, его жизни угрожает непосредственная опасность? – осведомился первый.

– Безусловно, – ответил я.

– В таком случае снять с него показания в интересах правосудия – наш долг, – заявил инспектор. – Можете говорить что хотите, сэр, но я еще раз предупреждаю, что все ваши слова будут записываться.

– Если позволите, я присяду, – промолвил наш пленник и, не дожидаясь нашего ответа, опустился на стул. – Из-за этой моей аневризмы я быстро устаю, да и возня, которую мы затеяли полчаса назад, силенок мне не прибавила. Я на краю могилы и врать вам не собираюсь. Каждое мое слово будет чистой правдой, а как вы эти слова потом используете, мне все равно.

После такого вступления Джефферсон Хоуп откинулся на спинку стула и поведал нам весьма примечательную историю, которую я привожу ниже. Он говорил спокойно и размеренно, будто описывал самые обыкновенные события. Я могу ручаться за точность передачи его рассказа, поскольку мне удалось раздобыть блокнот Лестрейда, где все слова арестованного были зафиксированы в том порядке, в каком мы их услышали.

– Для вас не имеет значения, почему я ненавидел этих двоих, – начал он. – Довольно будет сказать, что они повинны в смерти близких мне людей, отца и дочери, и за это поплатились собственной жизнью. С тех пор как они совершили свое преступление, прошло очень много времени, и сейчас ни один суд уже не вынес бы им официального приговора. Но я ничего не забыл и решил, что сам буду их судьей, жюри присяжных и палачом – всеми сразу, в одном лице. Любой нормальный мужчина, окажись он на моем месте, поступил бы так же.

Девушка, о которой я упомянул, двадцать лет назад должна была стать моей женой. Но ее вынудили обвенчаться с этим самым Дреббером – и она этого не пережила. Я снял кольцо с пальца усопшей и поклялся, что он будет умирать, глядя на это кольцо, и что его последними мыслями будут мысли о преступлении, за которое его карают. Я повсюду носил кольцо с собой и изъездил в погоне за Дреббером и его сообщником два континента, прежде чем настиг их. Они хотели измотать меня, но просчитались. Если я и впрямь завтра умру, что вполне вероятно, я умру, зная, что хорошо сделал дело, ради которого жил на этом свете. Они погибли, и погибли от моей руки. Больше мне нечего желать и не на что надеяться.

Они были богачи, а я бедняк, так что преследовать их мне было непросто. Когда я попал в Лондон, в карманах у меня свистел ветер – пришлось думать, чем заработать на кусок хлеба. Ездить верхом и править лошадьми для меня так же привычно, как ходить пешком, поэтому я попросился в кебмены, и меня взяли. Каждую неделю я должен был отдавать назначенную сумму владельцу, а все, что набиралось сверх того, оставлял себе. Правда, лишку выходило немного, но мне хватало. Труднее всего было не заблудиться, потому что такого лабиринта, как ваш город, я в целом свете не видывал. Но я все время держал наготове карту, скоро выучил основные гостиницы и вокзалы, и дело пошло на лад.

Я не сразу выяснил, где живет моя парочка, но не ленился расспрашивать каждого встречного и поперечного и наконец отыскал их. Они поселились в одном пансионе в Камберуэлле, по ту сторону реки. Найдя их, я понял, что теперь всё в моей власти. Я отрастил себе бороду, так что узнать меня они не могли. Оставалось только повсюду ходить за ними и ждать удобной минуты. Я твердо решил, что на этот раз не дам им сбежать.

И все-таки они чуть не провели меня снова. Куда бы они ни отправились в Лондоне, я не терял их из виду. Иногда я следовал за ними в кебе, а иногда пешком, но первое было лучше, потому что тогда они не имели возможности от меня улизнуть. Получалось, что заработать грош-другой я мог только рано утром или поздно вечером, и у меня стал накапливаться долг владельцу кеба. Но я не обращал на это внимания – главное было добраться до моих беглецов.

Но до чего ж они были хитрые! Похоже, они понимали, что я в любой момент могу очутиться рядом, и всегда выходили из дому только вместе и только до сумерек. Я следил за ними битых две недели, не пропуская ни дня, и ни разу не видел их поодиночке. Сам Дреббер почти не просыхал, зато Стенджерсон постоянно был начеку. Я наблюдал за ними с раннего утра до поздней ночи, и мне не подвернулось ни малейшего шанса взять свое. Но я не отчаивался: внутренний голос подсказывал мне, что мой час скоро наступит. Я боялся только, что эта штука у меня в груди лопнет раньше чем надо и не позволит мне довести дело до конца.

И вот однажды вечером я ездил туда-сюда по Торки-террас – так называется улица, на которой они жили, – и увидел, как к их двери подкатил кеб. Скоро оттуда вынесли багаж, а еще через несколько минут появились Дреббер со Стенджерсоном. Они сели внутрь, и кеб тронулся. Я хлестнул лошадь и отправился за ними. Меня грызла тревога: было похоже, что они опять меняют место жительства. На Юстонском вокзале они вышли, а я попросил мальчишку присмотреть за лошадью и прокрался за ними на перрон. Я услышал, как они спросили про ливерпульский поезд и кондуктор ответил им, что этот поезд ушел пять минут назад, а следующий будет только через пару часов. Стенджерсона это явно раздосадовало, но Дреббер, наоборот, скорее обрадовался, чем огорчился. В толкотне я подобрался к ним так близко, что слышал каждое их слово. Дреббер сказал, что у него есть маленькое дельце – пусть, мол, его спутник обождет тут, он скоро вернется. Второй стал возражать и напомнил ему, что они согласились держаться вместе. Дреббер сказал, что дело у него деликатное и он должен пойти один. Я не расслышал ответа Стенджерсона, но другой разразился руганью и заявил ему, что он всего лишь наемный слуга и не имеет права указывать ему, как поступать. Секретарь понял, что плетью обуха не перешибешь, и просто предупредил Дреббера, что если тот опоздает на последний поезд, его можно будет найти в гостинице «Халлидей». Дреббер пообещал, что вернется на платформу до одиннадцати. На том они и расстались.

Наконец-то наступил момент, которого я так долго ждал. Мои враги допустили роковую оплошность. Вместе они могли защитить друг друга, но поодиночке были бессильны против меня. Тем не менее я решил не торопиться: зачем рисковать? Мой план был готов давно. Месть не приносит удовлетворения, если жертва не успевает сообразить, кто нанес удар и за что на нее обрушилась кара. По моему замыслу, преступники должны были понять, что их настигла расплата за старые грехи. Случилось так, что за несколько дней до этого человек, присматривавший за пустыми домами на Брикстон-роуд, обронил в моем экипаже ключ от одного из них. Вечером он обнаружил потерю, вернулся за своим ключом и получил его обратно, но к тому времени я уже изготовил дубликат. Благодаря этому в моем распоряжении оказалось по крайней одно место в вашей огромной столице, где можно было не опасаться помехи со стороны. Теперь мне предстояло придумать, как заманить туда Дреббера, – задача, согласитесь, нелегкая.

Он вышел на улицу и двинулся по ней, заглядывая во все питейные заведения подряд. В последнем из них он провел добрых полчаса и выбрался оттуда шатаясь – видно, времени зря не терял. Прямо передо мной стоял наемный экипаж, и он в него влез. Я ехал сзади так близко, что всю дорогу морда моей лошади была в каком-нибудь ярде от задка его кеба. Мы пересекли реку по мосту Ватерлоо и долго колесили по городу, а потом, к моему удивлению, снова очутились на той самой улице, где они снимали жилье. Я понятия не имел, зачем его туда принесло, однако проехал мимо и остановил свой кеб чуть подальше, ярдах в ста от пансиона. Он отпустил экипаж и вошел в дом. Дайте мне, пожалуйста, воды, а то во рту пересохло.

Я протянул ему стакан с водой, и он выпил его до дна.

– Ну вот, так-то оно получше, – сказал он. – В общем, подождал я его с четверть часа и вдруг услыхал внутри шум, как бывает, когда люди дерутся. Через минуту дверь распахнулась, и на пороге появились двое – одним из них был Дреббер, а второго, молодого парня, я никогда раньше не видел. Этот парень держал Дреббера за шиворот, а когда выволок на крыльцо, дал ему такого пинка, что тот кувырком полетел на мостовую. «Ах ты свинья! – крикнул он, грозя ему палкой. – Я научу тебя, как оскорблять честную девушку!» Он был так разъярен, что наверняка хорошенько отделал бы Дреббера своей дубинкой, если бы этот трус не драпанул от него что есть мочи. Хромая, он добежал до угла, увидел мой кеб и вскочил в него. «Едем в гостиницу «Халлидей»!» – приказал он.