Артур Домрачев – Анна Калинина (страница 4)

— Я работаю с сетями, которые тоже что-то поправляют без необходимости, — сказал Макс. — Мне интересно, когда люди делают то же самое. Кто из нас машина — пока неясно.

Он улыбнулся в этот раз — короче, чем перед этим. Анна не успела сообразить, насколько он шутит. Он улыбался едва-едва — не ей, а чему-то своему, что у него уже сложилось за этот вечер и о чём он ей не скажет.

К ним подошла Наталья — с другого края зала её увлёк коллекционер, и она шла извиняться, что не успела к Анне подойти раньше. С другой стороны к Максу шагнула журналистка из Forbes-Life с диктофоном. Они разошлись.

Анна не успела сделать и трёх шагов, как услышала за спиной разговор Макса с журналисткой.

— Максим, фонд «Дроздов как продолжение» — это формальная структура или будут конкурсы?

— Будут конкурсы. Открытые.

— Без анкеты на лояльность?

— Без анкеты на лояльность.

— Это смелое заявление.

— Это коммерческое заявление. Мы делаем продукт. Лояльность — не товар.

У него за столом полчаса назад был другой голос — медленный, ровный, иногда несобранный. Сейчас голос был выверенный, как у её собственного редактора колонок. Анна обернулась через плечо. Макс стоял к ней вполоборота, держал бокал у груди — не пил, — и говорил журналистке так, как Анна за восемь лет публичности научилась говорить с собственными интервьюерами: ритмически, с короткой паузой после ключевого слова. Она не успела это додумать.

Подошёл Кирилл — обнял её, спасибо, спасибо, без тебя бы я не вытащил Аллу Сергеевну. С Шафраньской — у дальней стены, две щеки, дружелюбно. Со швейцарцами — короткое английское «good evening», смайл. К десяти четырнадцати Анна была у гардероба. Пальто на шестой крючок не было, разумеется, — гардеробщик нашёл его по корешку, подал. Швейцар открыл дверь.

Андрей ждал у выхода — машина стояла под лёгким, накрапывающим дождём, фары приглушены. Анна села. Дверь захлопнулась мягко, как ватный комок.

— Домой, Анна Сергеевна?

— Домой.

Машина мягко тронулась.

Телефон в её сумке завибрировал. Анна вытащила. Сообщение от Дмитрия:

«ВП доволен. Шафраньская спросила, где ты купила платье.»

Анна посмотрела на сообщение. Положила телефон лицом вниз на сиденье. Через минуту экран засветился снова — поверх кожаной обивки прошёл бледный отблеск. Она перевернула телефон. Кирилл: «Спасибо за модерацию. Алла Сергеевна сказала, что я тебя плохо использую. Я не понял». Смайл с зажмуренными глазами.

Анна закрыла приложение. Положила телефон в сумку. Посмотрела в окно.

Андрей повернул на Большую Никитскую. До дома было четыре минуты. Анна попыталась вспомнить, был ли у неё за весь вечер хоть один Pantone — пятна, ткани, света, лица, — и не вспомнила. Сейчас, в машине, она привычным усилием попробовала каталогизировать оттенок неонового знака аптеки за окном. Цифра не пришла.

Усталость, подумала она во второй раз за вечер.

Машина остановилась у подъезда.

Глава 3. Кивок

Подъезд в их доме на Большой Никитской пах в это время суток политурой — консьерж натирал перила перед сменой, а смена была в одиннадцать, и Анна попала ровно в его час. Она прошла мимо, кивнула: Сергей Иванович кивнул в ответ, не отрываясь от тряпки. Лифт поднялся бесшумно на седьмой. Анна вынула ключ из сумки, но дверь открылась сама — Галина была дома, хотя по средам у неё не должна быть.

— Анна Сергеевна, простите, я тут ещё. Митенька не лёг — папу ждёт. Я думала, до десяти посижу, а он уже одиннадцатый час…

— Спасибо, Галина. Идите. Я с ним.

Галина накинула пальто, перекрестила воздух в сторону детской и тихо вышла. Анна стояла в прихожей с пальто на руке и слушала: из коридора шёл ровный, узкий свет — лампа в детской, настольная, тёплая. Запах был детский: тёртое яблоко, ваниль из шампуня, тёплая бумага учебника. Запах, который она знала наизусть.

Она повесила пальто, сняла туфли, прошла в детскую.

Митя сидел на полу у кровати, прижавшись плечом к стенке, на коленях — большая книга про насекомых, рядом — стакан, в котором осталось на два глотка. На покрывале лежала пижама, не надетая, аккуратно сложенная — Галина приготовила.

— Мам.

— Ты почему не спишь?

— Я папу жду.

— Папа поздно сегодня. Я тебе говорила.

— Я знаю. Я всё равно жду.

Анна села на ковёр рядом, не на кровать — на ковёр, как делала, когда он был совсем маленький, и они так читали книжки в темноте. Кашемировое чёрное платье ей мешало, она подобрала под колено. Митя посмотрел на неё внимательно — у него был странный, не-восьмилетний взгляд, какой бывает у детей в конце второго класса, когда они уже понимают, что мать — не всемогущая, но ещё не понимают, что это плохо.

— У нас сегодня Лёша Прохоров сказал Татьяне Витальевне, что не сделал домашку, потому что у него заболела бабушка.

— И?

— А у него бабушка не болела. Он мне после на перемене сказал, что просто забыл сделать.

— И что Татьяна Витальевна?

— Ничего. Она сказала: «Лёш, ну будь здоров твоей бабушке», и поставила его без оценки. А ему ничего не было.

— Ему повезло.

— Ему не повезло, мам. Ему ничего не было — потому что он соврал хорошо.

Анна посмотрела на сына. У Мити были тёмные, как у Дмитрия, глаза, и от Дмитрия же — манера моргать редко, удерживая взгляд на собеседнике на полсекунды дольше, чем нужно. От неё у Мити была форма лба и ресницы. Анна привычно перечислила это про себя — это была её внутренняя ревизия, она проводила её раз в несколько дней, ей казалось важным помнить, какие части в нём её, какие — мужа. Не из ревности. Для счёта.

— Митя, послушай.

— Я слушаю.

— Если Татьяна Витальевна не наказала Лёшу, это не значит, что Лёша поступил хорошо.

— Я знаю, что не значит.

— Тогда что ты хочешь спросить?

— Я хочу спросить у папы. У тебя я уже спрашивал летом, ты сказала, что врать нехорошо. А Лёша вот соврал, и ему хорошо. Это значит, что взрослые врут по-разному — есть нехорошо, а есть хорошо. Я хочу узнать у папы, как отличить.

У Анны в горле что-то поднялось — не комок, нет, нечто более мелкое, вроде того ощущения, когда втягиваешь воздух перед тем, как сказать неправду. Она сглотнула.

— Это сложный вопрос, малыш.

— Я знаю. Поэтому к папе.

— Хорошо. Спрашивай. Но сейчас иди в кровать. Папа приедет — я его пришлю.

— Ты обещаешь, что пришлёшь?

— Обещаю.

Митя кивнул. Анна посмотрела на этот кивок — он был его, детский, с лёгким клоунским подбрасыванием подбородка, ничего общего с отцовским. Это её немного успокоило. Она помогла ему надеть пижаму, поцеловала в макушку, не нагибаясь, выключила верхний свет, оставила настольную. Митя лёг поверх одеяла — он всегда так делал, когда ждал.

В коридоре Анна остановилась. Прошла на кухню. Налила себе воды. Не выпила, поставила. Посмотрела на часы над дверным проёмом — четверть одиннадцатого. Дмитрий по средам в министерстве на коллегии до десяти; час дороги до дома, иногда полтора. В одиннадцать он будет. Анна вытащила телефон, открыла свой основной канал, посмотрела статистику дневного поста — съёмка с кофе, тридцать одна тысяча лайков, шестьдесят два сохранения, четыреста двенадцать комментариев. Все — добрые. Анна закрыла приложение.

Гостиная была пустая и тихая. Старые часы — английские, ходовые, доставшиеся Дмитрию от деда-академика, единственная вещь в этой квартире, которая была не выбрана дизайнером, — тикали в углу неровно: длинный-длинный-короткий, длинный-длинный-короткий, как сбитое сердце. Анна за девять лет не привыкла к этой неровности; она всегда машинально подсчитывала четвёртые удары, которых не было. Сейчас она села в кресло напротив часов и стала ждать.

В одиннадцать ноль семь хлопнула входная дверь.

Запах одеколона пришёл по коридору раньше его самого — Acqua di Parma, тот же одеколон, что у Дмитрия был и до неё, и в первый год их знакомства, и сейчас; запах сухой, цитрусовый, с горчинкой кедра, ничего тёплого. Запах, у которого был свой график: с утра — лёгкий, как след; к вечеру, проработав через ткань пиджака и шерсть шарфа, — плотный, узнаваемый за два метра. Анна вышла в прихожую.

Дмитрий снимал плащ. Под плащом был тот же костюм, в котором он был утром: тёмно-серый, в едва различимую полоску, английский. Галстук он уже расслабил в машине. В руке — портфель, тяжёлый, с папками; он поставил его у консольного столика плашмя, не вертикально — значит, утром заберёт обратно.

— Поздно.

— ВП до полдесятого держал. Шафраньский опоздал, всё съехало.