Артур Домрачев – Анна Калинина (страница 3)
Анна посмотрела через стол на Макса. Сейчас он был в тёмно-зелёном пиджаке, без галстука, с белой рубашкой, неровно застёгнутой на верхней пуговице. Оливковый, темнее обычного, чуть в коричневое — Анна по привычке подождала, пока в голове вытащится ярлык, как подпись под фотографией. Не вытащился. Усталость, подумала она. С шести тридцати на ногах. Она взяла микрофон.
— Спасибо, что пришли. Сегодня мы открываем выставку Кирилла Дроздова «1024». Кирилл задал машине вопрос, который художник обычно задаёт себе: насколько мой жест уникален? И получил тысячу двадцать четыре ответа. Мы здесь, чтобы посмотреть, что это за ответы.
Зал захлопал коротко, по-светски. Анна повернулась налево:
— Алла Сергеевна, начнём с вас.
Алла Сергеевна включила микрофон, кашлянула в платок и сказала, без улыбки:
— Анна Сергеевна, простите, начну резко. Передо мной — эпигонство, отягощённое машиной. Малевич писал свой квадрат с мыслью, что после него живопись закончится. И вот после него живопись действительно закончилась — она превратилась в это. — Она показала рукой на восточную стену, не оборачиваясь.
Кирилл улыбнулся шире.
— Кирилл, что вы ответите?
— Алла Сергеевна, я не пытался Малевича продолжить. Я хотел открыть его, как ящик. Посмотреть, что в нём осталось, кроме легенды. — Он говорил тихо, без напора. — Машина сделала из его двухсот сорока семи жестов тысячу двадцать четыре. Большая часть — мусор, я знаю. Но в этом мусоре видно, чего у него не было.
— То есть вы доказали бедность Малевича через его богатство, — сказала Алла Сергеевна.
— Я доказал, что у него были границы.
Тогда включился Лев Маришин:
— Алла Сергеевна, при всём уважении: Малевич сам говорил, что квадрат бесконечен. Если квадрат бесконечен, машина может вытаскивать из него ещё долго. То, что мы видим, — это и есть Малевич: его выполненная угроза.
— Это игра словами, Лев, — сказала Алла Сергеевна. — Бесконечность у Малевича — метафизическая. У нейросети она статистическая. Это разные бесконечности.
— Возможно. Но они обе делают шум.
Анна перевела взгляд на Макса.
— Максим, вы как спонсор и как человек со стороны технологии — что скажете?
Макс положил ладонь на стол, плашмя, не сжимая.
— Я как спонсор не должен говорить про художественность — у меня нет на это полномочий. Я скажу как тот, кто работает с нейросетями. Сеть Кирилла была обучена на двухстах сорока семи работах Малевича — это его полный сохранившийся корпус, без писем и заметок. Она сгенерировала тысячу двадцать четыре изображения. Но если посмотреть на эти изображения внимательно — а я три недели смотрел, прежде чем дать денег, — в них не тысяча двадцать четыре варианта. В них двенадцать или пятнадцать настоящих векторов. Остальное — шум интерполяции, который машина создаёт, чтобы заполнить расстояние между векторами.
Он сделал короткую паузу. Никто не вмешался.
— Эта работа не про Малевича-уникального. Она про Малевича-достаточного. Двенадцать-пятнадцать жестов было — и хватило, чтобы сказать всё. Машина это доказала.
— То есть вы хотите сказать, что Малевич — ограниченный художник? — Алла Сергеевна положила платок на колено.
— Я хочу сказать, что Малевич — закрытая система. Самодостаточная. Это похвала, не критика. Открытые системы рассыпаются. Закрытые — становятся каноном.
Анна слушала. В обычное время у неё к этой минуте уже сложилась бы своя позиция — она знала её к третьей реплике любого диспута, удерживала про себя до момента модераторской вставки, выпускала в нужное окно одним абзацем. Сейчас позиции не было. Она поймала себя на этом — и сама удивилась. С кем я согласна? — спросила она себя посреди фразы Макса. Не нашла ответа. Раньше нашла бы за полсекунды. Это было новое. Она не стала это формулировать дальше — просто запомнила.
Кирилл тихо хохотнул.
— Макс, ты меня сейчас расхвалил, как никто из критиков, и при этом обидел Малевича сильнее, чем я когда-нибудь решился.
— Я знаю, — ответил Макс.
Анна повернулась к четвёртому стулу:
— Наталья, Третьяковке как смотреть на эту работу — Малевич всё-таки ваш дом.
Наталья — у неё всегда был ровный, академический голос, в котором никогда не было слышно, дружится она с тобой сейчас или нет, — поднесла микрофон ближе:
— У нас два Малевича в постоянной экспозиции, и если завтра кто-то спросит, какая работа третья, я не отвечу. Не потому, что её нет. Потому что она не нужна. Третий квадрат был бы избыточен. И вот эта стена... — Она показала рукой в сторону восточной стены, не глядя. — Эта стена нам не помогает. Она нам мешает. Она показывает, что после двух квадратов всё остальное — арифметика.
— Это сильное заявление, — сказала Алла Сергеевна, и в её голосе впервые за вечер прозвучала нота согласия.
Кирилл хмыкнул — без обиды, неопасно, как родители смеются над своим взрослым ребёнком.
— Можно я отвечу? — спросил он.
Анна кивнула.
— Я делал работу не для Третьяковки. Я делал её для тех, кто никогда туда не зайдёт. Для тех, у кого Малевич — это интернет-мем про Айфон. Им машина показывает то, что Наталья и сама знает двадцать лет. Это не для канона. Это для тех, у кого канона нет.
Макс посмотрел на Кирилла — без улыбки, очень коротко, но Анна успела увидеть.
— Этим я и финансирую такие работы, — сказал Макс в свой микрофон. — Машина не для канона. Машина — для тех, у кого канона нет.
Лев Маришин:
— И я подпишусь. Эта работа честная — она показывает, что современное искусство кончилось не от усталости, а от заполненности. Двенадцати жестов хватает. Машина это видит лучше нас.
Кирилл молчал. Анна посмотрела на него — он не выглядел задетым; он выглядел человеком, который сделал работу и теперь стоит и смотрит, как работа делает что-то с залом.
— Спасибо, — сказала Анна в микрофон. — Я думаю, что зал может теперь подойти к работам.
Аплодисменты — три-четыре секунды, не дольше. Все встали. Анна выключила микрофон, пожала руку Кириллу, потом Алле Сергеевне, потом — через стол — Льву, потом Максу. У Макса была сухая, тёплая ладонь, рукопожатие короткое, без задержки. Наталья её обняла мимолётно, без поцелуя — у них с Натальей был такой ритуал ещё со студенчества.
В зале начался обычный пост-стольный шум: тележка с бокалами, фотограф попросил Кирилла встать у работы, журналистка из Forbes-Life поймала Макса в полушаге. Анна взяла со столика бокал — белое, недорогое, для протокола, — и пошла по периметру, как делала всегда после своих модераций: дать залу остыть, поздороваться с теми, кого не успела до начала, проверить расстановку стендов.
Она шла медленно. Её на полшага остановила Ксения Алексеевна — старая знакомая, в прошлом главред «Декора», теперь куратор частной коллекции в Барвихе, — потянула за локоть в сторону:
— Анечка, ты не представишь меня Дроздову? У него же следующая работа большая будет, я хочу для нас.
— У Кирилла сегодня очередь, Ксения Алексеевна. Завтра позвоните ему в галерею, он там до пяти.
— Завтра он не возьмёт.
— Возьмёт. Скажете, что от меня.
Ксения Алексеевна благодарила, обнимала за локоть, отступила. У стенда с поясняющей надписью к одной из побочных работ — Дроздов делал ещё серию «1024-А», шесть небольших полотен с цветовыми сдвигами, — Анна замедлилась. Табличка с описанием висела криво. На полтора сантиметра ниже левой стороны. Анна посмотрела на табличку. Посмотрела на стенд. Подняла руку, аккуратно подровняла. Опустила.
Голос за спиной:
— Вы всегда это делаете?
Анна обернулась. Макс стоял в двух шагах, с бокалом в руке. Не пил.
— Поправляю?
— Да.
Анна посмотрела на табличку.
— Иногда.
— Сейчас вы поправили, я смотрел.
— Привычка.
— Привычка — это про
Анна хотела сказать «потому что неровно — неудобно глазу», но эту фразу она прочла когда-то в интервью у датского архитектора, и здесь, под куполом «Гаража», в чёрном платье Erdem, перед человеком, который три недели смотрел на тысячу двадцать четыре чёрных квадрата, — здесь эта фраза не работала. Она хотела сказать «потому что я искусствовед». Тоже не работало. Правды у неё в эту минуту в кармане не оказалось.
— Не знаю, — сказала она.
— Хорошо.
Он сказал «хорошо» — серьёзно, без иронии, — и сделал шаг назад. Анна посмотрела на табличку: теперь она висела идеально.
— А вы —