Артур Домрачев – Анна Калинина (страница 5)

— Митя не спит.

— Я видел свет.

— Он тебя ждёт. У него вопрос.

Дмитрий посмотрел на неё — внимательно, не устало, без раздражения, ровно: тем самым взглядом, каким он смотрел на брифинги. Кивнул.

— Иду.

Он прошёл по коридору в детскую, как был — в брюках от костюма, в белой рубашке, в галстуке, чуть приспущенном. Анна шла за ним на два шага сзади и остановилась в дверях, не входя. Митя приподнялся на локте.

— Пап.

— Мм.

— Я тебя спросить хотел.

— Спрашивай.

— Пап, а почему врут?

Дмитрий сел на край кровати, не снимая пиджака. Он не спросил «кто», не спросил «когда» — он принял вопрос, как принимал в министерстве справку, не зная её содержания. Подождал секунду.

— Чтобы избежать неудобства. Чаще всего.

— А ты врёшь?

— Когда полезно.

— Понятно.

Дмитрий кивнул — голова чуть вбок, подбородок ушёл к ключице, пауза в одну секунду. Это была у него такая отметка «разговор окончен», поставленная мягко, без жёсткости. Анна видела этот кивок тысячи раз — на коллегиях по телевизору, на званых ужинах, в их собственных разговорах за завтраком.

Митя кивнул в ответ. Голова чуть вбок. Подбородок ушёл к ключице. Пауза в одну секунду.

Анна стояла в дверном проёме. Между двумя кивками — отцовским и сыновним — прошло, может быть, полторы секунды. За эти полторы секунды Анна успела увидеть всё: одинаковый угол наклона головы (двадцать пять градусов, не больше), одинаковую длину паузы перед тем, как поднять подбородок обратно, одинаковую микроусмешку в правом уголке губ — у мужа она была привычной, у сына — новой, как новенький, не сразу сидящий по руке инструмент.

— Спокойной ночи, — сказал Дмитрий и встал.

— Спокойной, пап.

Дмитрий вышел в коридор, не глядя на Анну, прошёл мимо неё к спальне. Анна осталась в дверном проёме.

— Мам.

— Что, малыш.

— Папа правильно ответил. Я понял.

— Спи.

Митя послушно лёг, отвернулся к стене. Анна осторожно прикрыла дверь, не до конца. В коридоре стояла тишина — Дмитрий уже был в спальне, в ванной шумела вода.

Она сделала два шага в сторону гостиной и остановилась.

На стене коридора висела работа, которую она купила пять лет назад на «Винзаводе»: тёмная, почти чёрная картина маслом — молодой автор из Воронежа, фигура спящей женщины, едва намеченная, в правом нижнем углу — узкая полоска тёплого света. Анна каждый день проходила мимо неё дважды, иногда трижды; за пять лет она знала её до миллиметра. Сейчас в коридоре горел только ночник у плинтуса, картина была почти в темноте.

Анна остановилась перед ней. Сделала то, что делала рефлекторно — без решения, без формулировки, как другой человек, наверное, привычно сжимает кулак или поправляет очки: попыталась посчитать чёрные. Тот, что в верхнем правом — какой это чёрный, в синюю сторону или в коричневую. Тот, что у плеча женщины — чернильный или сажевый. Полоска света — какая по Pantone, 13-0941 TPX или ближе к 13-0915.

Цифры не пришли.

Анна стояла перед картиной, как раньше — на этом же месте, в этой же позе, в это же время года — стояла сотни раз, и каждый раз каталог разворачивался сам собой, без её участия, как разворачивается лента в проявителе. Сейчас лента не разворачивалась. Чёрный был просто чёрный. Свет был просто свет. Слова «чернильный», «сажевый», «холодный», «тёплый» — все эти слова, которыми она кормилась пятнадцать лет, — болтались в голове по отдельности от того, что было на стене. Они никуда не прикреплялись.

Анна сделала полшага ближе, как будто расстояние было виновато. Подняла руку, провела кончиками пальцев в воздухе, не касаясь полотна, обвела контур спящей фигуры — этот жест она тоже знала за собой, она делала так, когда учила студенток в Суриковском читать живопись: показать форму, не трогая. Жест работал двадцать лет. Сейчас он не работал тоже. Пальцы шли по воздуху, и за ними не шло ничего — ни слова, ни числа, ни ярлыка. Только ткань коридора, тёплая от ночника, ровно гудела в ушах низким бытовым шумом.

Анна постояла перед картиной двадцать секунд. Может быть, тридцать. Потом провела ладонью по лбу — медленно, как смахивают паутину, — и пошла в спальню.

Дмитрий уже выключил свет с её стороны. Он лежал ровно, как лежал всегда — на спине, руки поверх одеяла вдоль тела, дыхание на семь секунд вдох, на семь выдох. В ванной щёлкнула лампа — он уже умылся, переоделся, выпил свой стакан воды на тумбочке, заметил, что у Анны на тумбочке стакана нет, не стал её ждать. Он умел засыпать за две минуты — это было его профессиональное умение, выработанное на самолётах между Москвой и Дальним Востоком в первый год его замминистерства.

Анна разделась в темноте. Чёрное платье повесила на спинку кресла, не на плечик — утром перевешать. Сняла украшения, положила в гранёную мисочку из «Цептера» — глухо звякнули. Прошла в ванную, не зажигая света; ночник в розетке у зеркала давал ровно столько, чтобы видеть руки. Сняла косметику двумя ватными дисками. Постояла перед зеркалом. Не смотрела в него. Стояла спиной к нему, чувствовала его за плечами, как чувствуют чужой взгляд.

Легла. Натянула одеяло до подбородка. Пододеяльник был тяжёлый — у Дмитрия требование, тяжёлый, чтобы был как груз, успокаивает; Анна за девять лет к этой тяжести привыкла так же, как к неровному ритму часов в гостиной, то есть никак.

Она лежала и смотрела в потолок. Потолок был тёмный — тёмно-серый венецианский, выбран дизайнером для «глубины пространства». Анна не пыталась его каталогизировать. Она знала, что не получится. Это её новое знание было осторожным, как новый зуб — она его не трогала языком, не проверяла, не разглядывала. Просто держала в темноте.

Митя в детской, через стенку, тоже спал. У него было ровное, чуть свистящее носом дыхание — он почти перерос аденоиды, но не до конца. Если повернуть голову на подушке вправо, его дыхание было слышно: четыре вдоха, потом небольшой свист, потом снова четыре. Анна повернула голову. Послушала. Сын дышал.

Дмитрий рядом тоже дышал. Семь, семь.

Анна думала о Митином кивке. Думала тихо, по краю — не разрешая себе развернуть мысль до конца. Думала так: он научился. Восемь лет, и уже научился. У отца. И будет учиться дальше. И через десять лет — у него уже будет свой пиджак, свой галстук, своя секретарь Светлана Юрьевна, свой кивок и свой ответ «когда полезно», и кто-нибудь будет стоять в дверном проёме его кабинета и смотреть, как он этот кивок делает — какая-нибудь его жена, тоже искусствовед, тоже в кашемире, и она будет думать ровно то, что я думаю сейчас, и это будет уже не моя жизнь, и я ничего не смогу сделать.

Она тут же одёрнула себя. Это была мысль до конца — а до конца нельзя. До конца — это паника. Анна себе запретила. Перевернулась на бок, лицом к Дмитрию, не близко, на расстоянии вытянутой руки. Закрыла глаза.

Часы в гостиной отбили половину второго: один глухой удар, длинный.

Анна открыла глаза. И вспомнила вдруг — без повода, как будто кто-то сторонний достал из ящика — материнский халат, тёмно-зелёный с цветочками, тяжёлый, ватный, тверской ещё, неснашиваемый. В этом халате мать ходила по утрам по их трёхкомнатной на Советской, кипятила чайник, и от халата шёл запах детского крема и лёгкого пота, и Анна, девятилетняя, лежала с открытыми глазами и слушала, как мать передвигает по кухне табуретку — тоже неровно, тоже длинный-длинный-короткий, — и думала, что когда вырастет, у неё будет другая жизнь, не эта, без табуретки и без халата, и она ни в чём не будет копировать мать, ни в чём, ни даже в форме рук на руле. Сейчас, в темноте спальни на Большой Никитской, Анна обнаружила, что её собственная правая рука лежит поверх одеяла ровно как лежала материнская — ладонь чуть согнута, мизинец слегка отделён. Анна осторожно убрала руку под одеяло. От этого ничего не изменилось.

Лежала с открытыми глазами до без четверти три. В без четверти три встала, не зажигая света, прошла в гостиную, налила себе воды из графина. Села в кресло напротив часов. Не пила воду — держала стакан в ладонях, грела. Стакан был холодный, ладони — холодные, ничто никого не грело.

Часы тикали неровно: длинный-длинный-короткий. Анна машинально начала считать четвёртые удары, которых не было.

Досчитала до восьмидесяти семи. Сбилась. Начала заново.

К пяти утра она пересчитала несуществующие удары часов триста двенадцать раз. К пяти двадцати — небо за окном стало из чёрного серо-синим, и Анна заметила это не как цвет, а как изменение в комнате: стало видно мебель. Она встала, поставила стакан на консольный столик, прошла на кухню.

На столе со вчерашнего вечера стояла Митина миска из-под хлопьев — Галина её, видимо, забыла помыть. Рядом лежала ложка. Митя клал её всегда под прямым углом к миске. Сейчас она лежала точно так же — будто никто и не ел, будто всё было приготовлено для съёмки. Анна посмотрела на этот угол.

Не стала поправлять.

Услышала из коридора, как щёлкнул будильник Дмитрия — пять тридцать одна, обычная погрешность дня. Через тридцать секунд по коридору пошёл запах эспрессо.

Глава 4. Поручение

Сентябрь к концу второй недели пах не пылью, а мокрой листвой — это был сигнал того, что год клонится к решению. Анна заметила запах в среду утром, выходя к машине: тротуар во дворе был усыпан жёлтыми и тёмно-зелёными, плотно прибитыми ночным дождём; Андрей открыл дверь, кашемир лёг ей на колени, машина мягко тронулась — всё было как всегда. И всё-таки не как всегда: в кармане завибрировал телефон, и это было не сообщение Светланы Юрьевны, а другое сообщение, от другой Светланы.