Артемий Сурин – 280 дней вокруг света: история одной мечты. Том 2 (страница 57)

Но у меня уже не было других вариантов: если не через Белуджистан, то в Афганистан или Туркменистан, куда нужно открывать визы, а времени на них уже не было. Меня предупредили, что в регионе приставят отдельный конвой, который будет сопровождать чуть ли по пятам до туалета. Конечно же, я согласился и даже немного выдохнул — все же буду чувствовать себя защищеннее.

Спустя девять часов дороги на юг сразу бросилось в глаза, что это место — какая-то иллюстрация ада: вокруг раскинулась мелкая пустыня, пронизанная серой пылью, и завывает ветер, засыпающий глаза песком. По сторонам встречаются редкие бедные селения, и к дороге высыпают люди в рваных грязных одеждах. Это не та улыбчивая бедность, которую можно встретить в трущобах Индии, где могут петь песни и танцевать, даже если сегодня нечего есть. Нет, тут будто навис покров ненависти, обиды на мир и страданий — они считывались в каждом встречном взгляде. Невыносимо сложное место, где правят родовые кланы.

В этих районах твои глаза теряют контраст, резкость и яркие цвета — все пронизано мельчайшей песочной пылью пустыни. На зубах, в ушах и волосах скрежещет песок. Заметив, как сильно дерет в горле, и сплюнув, я увидел черно-бурую слизь — только бы не подхватить здесь еще чего-нибудь в легкие!

День 262

Кветта, провинция Белуджистан, Пакистан

На вокзале в Кветте я вызвал ажиотаж своим видом и поиском таксиста, который привез бы к границе с Ираном. Все как-то странно качали головой в знак отрицания, и только один кивнул — мол, поехали со мной. Залез со всеми вещами в тук-тук и попробовал устроиться поудобнее на узком сиденье — по моим подсчетам, трястись мне до следующей пересадки еще часа два. А вообще, по устрашающим рассказам Инны, переход границы может занять от трех до семи дней из-за бесконечных блокпостов, проверок и задержаний. «Три дня — самый минимум, о котором я слышала», — вспомнил я ее последнюю фразу. Что ж, надеюсь, мне удастся побить этот рекорд.

Пока я размышлял, водитель неожиданно заглушил мотор буквально за вторым поворотом, остановился возле полицейской машины и пошел говорить с копами.

«Они ж его даже не останавливали. Чего это он? — подумал я, но тут водитель махнул рукой на меня, и полицейские начали приближаться к тук-туку. — А от меня-то им что нужно?»

Как оказалось, добраться до границы сам я не мог — только в сопровождении полиции и с официальным разрешением. И даже находиться здесь, в Белуджистане, самостоятельно я не мог, только под конвоем. Поэтому прямо на оживленном перекрестке посреди дороги меня со всеми вещами сгрузили с моторикши в полицейский пикап и повезли прямиком в райотдел, к начальнику. С этой минуты я больше не находился в Пакистане без военного сопровождения — минимум трех вооруженных человек. Это был интересный экспириенс — пока проехался по всем континентам, сформировалось мнение, что мир вроде бы открыт и безопасен, прост для путешествий. Но тут чувствовалось, что на самом деле кое-где жизнь идет по-другому.

Начальник оказался молодым парнем лет тридцати пяти, располагающим к себе и неожиданно хорошо говорящим на английском.

— Я не советую вам туда ехать, — сразу начал он, выслушав суть дела от подчиненных, — разворачивайтесь в Исламабад.

И снова по кругу пошли танцы с бубном: объяснения, что это важно, что не могу пробраться через другие страны и тем более лететь по небу. Как ни странно, он, кажется, понял меня и сдался. Легкой кровью, всего за три с небольшим часа в отделении, пермит, который здесь называется NOC, был у меня в руках. Теперь оставалось только ждать в отеле — единственном для иностранцев и очень дорогом. Пикап с тремя автоматчиками с «калашами», стационарным пулеметом на крыше и пулеметчиком, стоящим в боевой амуниции, бронежилете и каске, в полный рост в люке, привез меня именно туда. Наклеек «TripAdvisor» на стеклах дверей не было. Вместо этого — стикеры с часто встречающимися словами: «Moto» и «Extreme».

Жить в другом месте иностранцам нельзя. Выходить за территорию одному запрещено. Вода, еда, кровать — все есть в номере. Целый день не отходил от окна в ожидании. И вот на следующее утро на рассвете во двор отеля вкатился бело-черный пикап.

— You. Go! — произнес ресепшионист хлесткую, как плеть, фразу, которую ждал как никогда.

Привычно запрыгнул в кузов пикапа, поздоровался и улыбнулся уставшим бойцам, протягивая им сигареты — самые эффективные сувениры в сложных местах, вмиг стирающие барьеры языка и неприятия. Далее все выглядело словно в дешевом боевике. Мы долго кружили на авто по пыльным улицам Кветты — постоянно казалось, что мы просто делаем круги, но проверить не мог, не вбил стартовую метку в GPS. Затем остановились посреди большого оживленного перекрестка. Стоим… Странно.

— You. Go! — та же фраза, которая снова ощущается пощечиной.

Тут же меня перегрузили в другой пикап, где было больше бойцов и появилось дополнительное сопровождение — два вооруженных мотоциклиста. Через двадцать минут — снова остановка, теперь меня попросили выйти.

Стоя на пыльной дороге в очередном ожидании, я заметил, что пот льется не как обычно, не капельками: все тело покрывается им, а затем он ровным слоем стекает вниз. Новая порция пыли тут же оседает на теле, и снова новая волна, темнея по пути, устремляется к ногам. Проверка, бумаги, досмотр вещей — и дальше по кругу. С рассвета до заката за время проезда сменилось 27 вооруженных конвоиров.

Одно лицо мне запомнилось больше всего — Мухаммед. Любимой его шуткой было тыканье по моим ребрам стволом «калаша» с диким гоготом от такой «щекотки» и включение на всю громкость в машине арабской музыки, которую он переключал каждые две-три секунды. Ну и, конечно, демонстративное игнорирование всех моих просьб (вода, туалет, поесть). В таком «чудесном» обществе я провел семнадцать часов и от скуки решил даже записать с этим извергом интервью. Получилось лишь в несколько присестов, когда у него появлялось настроение для ответа.

— Как ты относишься к Пакистану? — начал сразу с провокационного вопроса.

— Я не оттуда, мы — народ белуджи. У нас своя страна, — хватаясь за приклад автомата, произнес он. — А там у них — разные… Но много собак.

— А почему служишь тогда, помогая пакистанскому полку?

Не ответил, начал язвительно улыбаться, включил музыку и дал понять, что разговор окончен. Следующий момент удалось поймать лишь через несколько часов.

— Мухаммед, ты включаешь в телефоне сохраненные сториз из Дубаи. Мечтаешь жить там?

— Да. Нет, — стал запутываться он. — Нет. Да. Только надо почистить все там. От собак.

— О чем ты мечтаешь? — предпринял последнюю попытку я.

— Чтобы мои дети были счастливы, свободны и в безопасности, — после паузы выдавил он, и голос смягчился. Было видно, что он не собирается раскисать перед «белой собакой», но эмоции взяли свое.

Дальше мы ехали молча. Я получил свое: удостоверился, что даже такой пропитанный злобой человек имеет доброе зерно внутри. Возможно, он просто не знает, как можно по-другому, без угроз и оскорблений, — потому что никто не показал. Да и с такой жизнью, как у них, постоянно приходится защищаться. Оттого и такие иглы.

Финальной точкой должна была стать граница с Ираном, но, когда прибыли туда поздно вечером, меня упрятали в полицейский участок, который больше походил на осажденный бункер. На столе начальника местного райотдела — кожаная дубинка-плеть, на стене — карта провинции, в шкафу — стойка с четырьмя «калашами». Кто-то запер дверь снаружи, оставив меня одного на пару часов внутри. Как всегда, ничего не объясняя.

Поздней ночью послышались шаги и скрипнула дверь. Темная фигура с тяжелым автоматом наперевес поставила поднос с чаем, остывшую жареную курицу и жестом указала на пол:

— Спать здесь.

Понятно, значит — до утра новостей не ждать. И только на рассвете мы наконец заехали в приграничный город Тафтан.

День 264

Захедан, Иран

Граница с Ираном оказалась по ту сторону огромной очереди из местных, желающих попасть в зазеркалье пакистанского Тафтана. Триста человек, как плотно нанизанные друг на друга, уверенно продвигались вперед, как бусины на молитвенных четках. Полицейские провели меня к отдельному входу для иностранцев. Благо здесь было пусто. Штамп в паспорте, пару шагов — и под ногами твердь другой земли.

— Что это? — Иран приветствовал меня вопросом смуглого пограничника с неухоженной бородой.

— Это дрон, — готовый к такому повороту событий, я достал из рюкзака пермит на использование дрона именно в Иране. Заплатив за него 80 долларов, я был уверен, что эта индульгенция будет говорить сама за себя. Пограничник повертел бумажку и вернул ее мне. Позвал еще одного сотрудника, судя по погонам на плечах, старшего смены. Вместе они начали крутить дрон, переписывать его серийные номера, затем вносить эти данные в толстую потертую тетрадь.

Наконец младший по званию протянул мне дрон.

— Все окей? Можно снимать? — на всякий случай переспросил я.

— Запрещено снимать в Тегеране и около территорий вооруженных сил и военных объектов, — не глядя в глаза, произнес бородатый.

— А в остальных местах? — не унимался я.

— В остальных можно, — ответил он, переводя взгляд на следующего человека в очереди и жестом показывая ему, чтобы проходил на проверку.