Артемий Сурин – 280 дней вокруг света: история одной мечты. Том 2 (страница 59)

— Почему люди покинули этот город? — обратился я к водителю.

— Не знаю, наверное, ушли туда, где было лучше и надежнее. А может, здесь было мало женщин, — на удивление, расщедрился на юмор водитель.

— Да, по этой причине можно и переехать, — подхватил я.

— Я бы тоже, наверное, переехал из Тегерана, если бы встретил хорошую женщину, — продолжал он. — Осторожно, голова, голова!

Заслушавшись старого романтика, я чуть было не огрел лбом дугу глиняной арки, которую древние строители коварно опустили ниже допустимой для современного мира высоты. В тишине пустых улиц мне вдруг представилось, как по этим камням ходили люди, подолы длинных женских чадр подметали пыль, дети весело смеялись, играя в прятки между домами. А сейчас ходим мы, современные исследователи древности, и можем только фантазировать, как здесь кипела жизнь.

Постепенно сети руин-призраков вывели нас на возвышение с потрясающим обзорным пейзажем. Внизу домиками рассыпалась деревушка. Ее застывшее спокойствие оберегал на бэкграунде рисунок космических гор.

— Как ты думаешь, сколько людей сейчас там живет? — всматриваясь в поселок, спросил я. Селение отличалось от руин только одиноким красным флагом на крыше здания и развевающимися на ветру тряпками, укрощенными бельевой веревкой. Казалось, еще чуть-чуть — и этот кусочек жизни поглотят мертвые руины, уверенно надвигающиеся со стороны.

— Думаю, не больше 400–500 человек. С каждым годом здесь все меньше людей.

Грустно наблюдать, как умирает город, хорошо хоть вокруг живет красивая природа. С одной стороны поселка зеленели лоскуты огородов, за ними поблескивала речка, которую, словно корона, увенчала мечеть. Мне захотелось, чтобы эту картинку моими глазами увидели те, кто никогда здесь не был. В голове быстро нарисовался план съемки — дроном можно взять сразу несколько удачных ракурсов.

Включаю дрон. На экране никаких красных зон о запрете полетов нет.

Взлетаю. Пролеты получаются совершенные. Чуть увеличил расстояние — до 100 метров от руин, чтобы объемнее захватить эту земную древнюю красоту. С высоты лоскутное одеяло огородов становится четче, горы объемнее, а умерщвленная часть города еще контрастнее смотрит снизу черными дырами окон. Жилой поселок при этом остается где-то вдали и не в кадре.

— Тысяча чертей! Как же это невероятно красиво! — лицо растеклось в улыбке, а дыхание почти пропало, чтобы не спугнуть миг прекрасного.

Пейзаж растворился в знойной тишине, на которую способна только природа пустыни, — от прогретого воздуха картинка перед глазами стала слегка размытой и от этого еще более завораживающей. И в этот ювелирный момент наслаждения красотой жизни в нее грубо, как будильник во время сна, ворвался назойливый вой полицейской сирены, который перевернул мою жизнь с ног на голову.

День 267

Тюрьма города Ардакан, Иран

Сегодня — 8 июля, хотя на холодном полу тюремной камеры теряется счет времени. Все предыдущие моменты ожидания казались вспышкой спички по сравнению с вечностью на дне иранской тюрьмы. Прошли тысячи минут, медленно складывающиеся в часы, прежде чем дверь внезапно открылась и в просвете дверного проема чья-то рука указала на меня. В воздухе послышалось нетерпеливое «Get up»[14].

Свинцовые ноги выводят меня в уже знакомый холл. Кроме угрюмого коридора, узнаю еще двух недавних знакомых — бедолагу водителя, которого тоже держали все это время в полицейских кабинетах — к счастью, не в тюрьме, — и полицейского, который меня сюда привез. Довольный своим превосходством, он берет меня, как дряхлого старика, под руку, и мы выходим из здания — около входа уже пыхтит выхлопной трубой машина, которая, по классике шпионского жанра, увозит нас в неизвестном направлении.

— Куда мы направляемся? — моя попытка прояснить хоть что-нибудь оказалась успешной.

— В Министерство информации, — соизволил ответить полицейский.

Его ответ был более чем исчерпывающим. От услышанного в памяти автоматически стало всплывать все, что я читал об этой организации. Неведение — ангел-хранитель надежды. Лучше не знать, что меня везут в самую известную иранскую спецслужбу, а по факту — в самое сердце армии аятоллы, которая совершила революцию в пользу духовных лидеров, дав им право решать буквально все без суда и следствия.

Готовясь к путешествию по Ирану, я узнал, что Министерством информации здесь называют КСИР — Корпус стражей исламской революции. Это что-то вроде НКВД и КГБ, только они по сравнению с ним — просто дети. КСИРу здесь подчиняется все, в его руках даже экономика страны. Армия, полиция, суды — никто, КСИР — высший орган.

Моя вена на виске начинает бешено пульсировать, когда вдоль дороги запестрели пропагандистские плакаты. На них Дядя Сэм тычет в меня пальцем, а за его спиной торчит букет ядерных ракет. Не нужно владеть фарси, чтобы понять, что надпись над цилиндром дядюшки не сулит Америке ничего хорошего. Все сотрудники КСИРа — уже 30 лет враги Америки, имя каждого золотыми буквами внесено в список террористов, каждый находится в розыске спецслужбами США.

Сомкнутые веки немного помогают убежать от жуткой реальности, но по ту сторону оказалось еще хуже. Мозг приготовил яркий флешбэк о моей не столь давней поездке в Америку, где я провел гораздо больше времени, чем собирался. Политика, спецслужбы, дроны, штампы в паспортах, иностранцы-террористы — все пазлы сложились в одну кошмарную картинку. От безысходности грудная клетка сжалась, превратив меня в муравья, стиснутого внутри огромной мясорубки. Ее шнек крутится, бездушно все перемалывая на своем пути, а муравьиный фарш ну никак не может повлиять на силу натиска руки, которая проворачивает рукоятку механизма.

Глаза открылись, словно хотели вытянуть меня из этого кошмарного сна в тлеющую шансами реальность. Но я — все в тех же неудачных времени и месте. Машина все быстрее приближается к точке назначения, а на вопрос: «Что тебя может спасти?» — у меня по-прежнему нет ответа. Инстинктивно легкие затребовали глубоких вдохов и медленных выдохов. Виски тоже устали удерживать учащенное пульсирование взбунтовавшихся вен. Если нет другого выхода, остается воспользоваться тем, который имеется, — на горизонте уже белеют дома Ардакана, и я упорно надеюсь, что все будет хорошо.

В Иране не очень заморачиваются с архитектурой госучреждений — здание КСИРа напомнило местный полицейский участок, в котором мне уже довелось побывать. Действительно, какая разница, где вершить судьбы людей — во дворце или кибитке, — если итог у всех один. Мы выходим из машины, мой горе-водитель покорно ждет своей участи.

Солнце уже давно катится к горизонту, еще больше затемняя и без того неясное будущее. Я, водитель и полицейский мелкими шагами идем к входной двери в глубине двора. У самих ворот мы увидели мужчину невысокого роста с барсеткой под мышкой. Белая рубашка, черные брюки, ухоженные усы — от типичного чиновника его отличает только одно: необычно для этих мест умные и добрые глаза. Судя по устремленному мимо нас взгляду, офицер КСИРа уже закончил свой рабочий день и торопился домой к семье. Но мой коп-надзиратель, судя по всему, решает нарушить его планы. Перегораживает ему дорогу, вручает папку с документами и активно вещает на фарси, жестикулируя в мою сторону.

Вижу одно: с каждой новой фразой офицер меняется в лице. На его интеллигентной физиономии застыл немой вопрос: «Ну почему я не вышел из кабинета на минуту раньше? Уже бы ехал домой к семье». Тяжело вздыхая, он смотрит из-под густых бровей сначала на меня, потом на полицейского, нервно сжимает бумажки в руках и вялым кивком головы приглашает нас в здание.

«Вот ты, Сурин, „везунчик“! Попал со своим делом в руки человека, у которого дома стынет ужин», — отдаляющаяся надежда оставляла во мне усиливающуюся вместе со страхом самоиронию. Но внезапно офицер в стиле случайного прохожего поворачивается ко мне и вежливо издает:

— Hello!

Ничего себе — «нello»! В коридоре самого жесткого в мире ведомства! От происходящего я на мгновение немею, но тут же беру себя в руки.

— Hello, — произношу и слышу, как в моем голосе вместе с ответом зарождается новая надежда быть услышанным. Одновременно замечаю, что внутри здание не такое страшное, как я нафантазировал после знакомства с полицейским участком и, тем более, тюрьмой. Интерьер холла и коридоров создает видимость не обители жестокости и расправы, а обычного офиса какой-то компании, где клерки с девяти до шести перекладывают бумажки.

Нас заводят в просторный конференц-зал с тяжелыми шторами на окнах и узорчатыми коврами на полу. Ладонью офицер приглашает всех присесть за большой овальный стол и шепчет что-то в шипящую рацию. Через пару секунд в комнату вносят мои сумки и водружают на стол.

— Excuse me, sir… — я делаю попытку наконец-то начать разговор, изнемогая от неприлично затянувшейся паузы.

— Wait, please! — указательный палец главного по разбирательству указывает мне на настенные часы.

Пока я выдыхаю от все повторяющегося прилива надежды быть понятым без переводчика, офицер начинает допрос моего водителя. Наверное, я поспешил с выводами, что чиновника где-то ждут, — в его вопросах к водителю не чувствовалось спешки, а умиротворенное лицо во время выслушивания ответов напоминало облик католического священника на исповеди. Лицо бедняги Экскьюмира (моего водителя) с выпученными глазами истекало потом. Со стороны кажется, что я смотрю иностранный фильм без субтитров: в моем распоряжении только интонация собеседников, но и этого предостаточно. Водитель держит речь тоном идущего на расстрел, периодически повторяя одну и ту же фразу (не удивлюсь, если это было что-то из серии «Я его предупреждал. Это все он. Я ни в чем не виноват»). Офицер спокойно слушает, разделяя ответы водителя и свои фразы невыносимыми паузами.