Артемий Русов – Три года осени (страница 9)

Отпускаю. А потом стою у окон, сжимая в дрожащей руке телефон. Пытаюсь дозвониться — тщетно. Спустя час получаю смс: «Теперь мне ясно, какой ты! Слова им не сказал! Забудь обо мне!» Извиняюсь, молю о прощении… Уходи. Лишь просьба — уходи. Но я всё торчу под твоими окнами. Чего хочу добиться этим? Не знаю. Тупое осознание того, что из-за нелепого, глупого случая всё разрушилось… всё.

Уходи. Оставь меня, иначе никогда больше не увидишь. И я подчиняюсь — ухожу. Всё дальше и дальше от твоего дома.

Глава 2

Чистилище

«Я растворился в аромате твоих духов. Вспоминая о тебе, чувствую его фантом. Он действительно сводит с ума…

Твои глаза заворожили. Я прошу тебя смотреть на меня, но ты лишь изредка стреляешь взглядом, и каждый такой выстрел — метко в сердце.

Твои всегда холодные руки самые нежные. Помнишь, как я согревал их сначала своими руками, а потом дыханием?..

Твоя шея безупречна. Я знаю — у тебя мурашки от того, что нежно вожу кончиками пальцев по ней, чувствуя биение артерии.

Твои тёплые виски тают под моими губами, а когда целую плечо… таешь ты?

Твой голос, твой сладкий шёпот, твоё дыхание… Я слышу его так близко, что могу различить каждую ноту. И когда что-нибудь мне рассказываешь, хочется утонуть в мелодии твоих слов.

Я обнимаю твои хрупкие плечи. Ты прижимаешься ко мне, даря теплоту и ласку. А когда стою за твоей спиной и обнимаю, жду, чтобы твоя голова легла на моё плечо, открывая нежную шею. И вот разворачиваю тебя и заглядываю в омут изумрудных глаз, ближе, ближе…

Твой носик великолепный. Я задеваю его своим, и он такой же холодный, как твои руки… да, ведь на улице уже давно не лето… И я согреваю его.

Ничего не пробовал вкуснее твоих губ. А когда ты первый раз ответила на мой поцелуй, помнишь?.. Мы же сразу почувствовали друг друга, как одно целое.

Ты самая хорошая, самая добрая, самая милая и нежная. Я очень счастлив, что встретил тебя, и ты рядом. Так больно покидать тебя на целый год… Не забывай меня.

Набоков сказал: «Многоточие — это следы на цыпочках ушедших слов». Здесь многоточия — следы моих чувств, которые невозможно выразить словами… Я тебя …

Прошу, прости…»

Перечитываю, сворачиваю пополам и убираю в конверт. Отправлю из армии.

Ложусь в кровать, закрываю глаза. Но так и не засыпаю.

Холодным октябрьским утром еду в маршрутке. Сумка с вещами стоит на коленях, старуха нависает надо мной, желая места. Я не обращаю внимания, думаю ни о чём. Какие-то картинки возникают в голове, но невыспавшийся разум не понимает и переключает с одной на другую, будто слайд-шоу. Такие же бессмысленные картинки мелькают за окном — реклама.

Старуха с ворчанием получает своё место, когда выхожу на нужной остановке. Зонта нет, и дождь быстро окутывает пеленой. Иду и понимаю, что ещё долго не увижу свой город, его мокрый асфальт, серое небо, людей в разной одежде.

Подхожу к уже знакомому крыльцу. На стекле двери приклеен плакат с суровым мужиком — в зубах автомат. За Россию, за Родину! Открываю — суровый мужик уплывает в сторону, проследив за мной внимательным взглядом.

Внутри много таких, как я. Толкучка покруче, чем в маршрутке. Выставив сумку вперёд, направляюсь в кабинет к грудастой тётке.

— А-а, явился, — говорит она, привычно положив груди на стол. — Давай.

Протягиваю повестку. Тётка шарит в столе, вынимает моё личное дело и объявляет:

— Бэ-три! Следить за здоровьем надо!

— Как могу, — говорю, беря протянутую папку.

— В двадцать третий кабинет проходи, сумку можешь в проходе оставить, где все. — Тётка улыбается. Всем так улыбается, думаю, мать родная и Родина Мать в одном лице. Натренирована.

Выхожу, встаю в очередь.

— Эй! — слышу. Кто-то стучит по плечу. Медленно оборачиваюсь, готовый к драке — байки о русской армии делают своё.

Остро улыбаясь, уже лысый, протягивает руку Зубов.

— Здорово!

— Привет, — отвечаю, расслабившись.

С Зубовым познакомился ещё на медосмотре. Тогда, с гривой рыжих волос и в одних трусах, он травил полусартирными шутками, развлекая угрюмых пацанов, стоявших в очереди к хирургу.

«Погоняет он вам кокушки! — говаривал Зубов. — А перчатки-то не меняет. Надеюсь, никто трипаком не болен?..»

— Серика не видел? — спрашивает он. Волоски тёртой морковью рассыпаны по его черепу.

— Нет, только сейчас пришёл.

— А! Вон! — Зубов тыкает подбородком в сторону кабинета казённой тётки. Оттуда, наперевес с баулом, выходит казах.

— Ну, здрасьте, — говорит он, подойдя и пожимая руки. — Зубов, кутак джеме! После тебя к врачу заходил, всё ещё левое чешется!

— А-а, Серый! — Зубов грозит ему пальцем и уже хочет выдать что-то ржачно-острое, как раздаётся звучный ор:

— На выход все! К автобусу по одному!

Старый икарус заезжает на плац — солдатик тут же закрывает ворота, обрубая путь к гражданке.

Останавливаемся. Какой-то мужик рявкает, что нужно сидеть. Спустя минут десять двери икаруса открываются, и в салон заходит другой мужик, в форме.

— Так, призывники, — говорит он. — Сюсюкать не буду, я вам не мамка. Выполняйте команды сержанта, и всё будет хорошо. Ослушавшийся получит по морд… будет наказан. Выходим.

Парни, завешанные сумками, вываливаются на асфальт, я — в их числе.

— В две шеренги становись! — орёт молодой солдатик. Видимо, сержант.

Встаём, как получается.

— На ле… — Солдатик застывает, выпучив глаза, выдыхает: — Во!

Поворачиваемся.

— Шаго-о… — Казалось, солдатик лопнет от натуги. — Арш!

Идём, не чеканя шаг.

Третий день в распределителе. Покупатели из танковых, ракетных и связи, набив вагоны товаром, уже отчалили. Я, Серик и Зубов всё продолжаем пылиться на шконках.

— Ромка! — зовёт Зубов, подкидывая и ловя яблоко. — А у тебя девушка есть?

— Ну, есть, — отвечаю, уже зная, что тот задумал колкость.

— Ждать будет?

— Будет.

— Дождётся?

Приподнявшись на локте, смотрю на него и отвечаю:

— Дождётся.

Встретив мой взгляд, Зубов хмыкает, оскалившись. Шутку, которая вертелась на языке, говорить передумывает, а выдаёт:

— У меня дочка родилась неделю назад.

— Поздравляю, — говорю, растерявшись.

— Ага, — Зубов откусывает бок у яблока, жуёт и, сморщившись, выплёвывает в ладонь. — Фу, чё за…

— Кифлятина, — доносится голос Серого с нижней шконки. — Вкуфно.

В казарму заходит какой-то усатый офицер.

Мы, на миг замерев, соскакиваем на пол и встаём солдатами. Уже начинаем познавать армейскую феню.

— На выход, — говорит усач.