Артемий Русов – Три года осени (страница 11)

Включаю.

Пропущенные от матери, друзей; взволнованные сообщения, куда же пропал.

Набираю твой номер. Вызов.

Бесконечные длинные гудки, затем автоответчик: «Абонент не отвечает…»

Набираю ещё раз.

Сбрасываешь. И тут же смс:

«Я беременна».

Набираю ещё раз. Ещё раз. Ещё раз.

«Прекрати названивать!»

Прекращаю. Пишу в ответ:

«Как беременна? От кого?»

«А ты как думаешь?!»

«От бывшего? Но вы же расстались два месяца назад, только сейчас узнала о беременности?»

«Да, представь себе, только сейчас!»

Избавиться от меня хочет, думаю, всё ясно.

«Я тебя одну всё равно не оставлю, — пишу. — Вернусь, и будем вместе воспитывать...»

Помедлив, удаляю последнее предложение, отправляю.

«Одну?! Я не буду одна, я буду с ребёнком!»

«Вика, поговори со мной по телефону».

«Вика?»

«Вика, я прошу тебя…»

Рассаживают рядами на центральном проходе. Под задом — две доски табурета. В руках — тетрадка, ручка. На этот раз приходит отец Кирилл. Фотографирует нас на смартфон и начинает:

— Все мы рабы Божии. Все равны. Никто не вправе судить другого лишь по тому, сколь долго он отслужил. Вы новобранцы, но через полгода будете, так сказать, старожилами. Помогать новеньким, а не обижать, вот ваш долг!

Срубив на корню дедовщину в наших сердцах, батюшка продолжает:

— Христианство всегда было против насилия. Но, не будь армии, были бы мы рабами. Не будь в России сильной армии, в Великой Отечественной победило бы фашистское зло, а не советское добро! И поэтому добро всегда должно быть с кулаками!

— Говорит про рабство, раб божий, — шепчет мне Зубов. — Про добро с кулаками, про победу красной армии атеистов над атеистами фашистами. Шик!

— Разговоры! — рявкает офицер, следящий за рядами лысых неокрепших душ.

Суббота, ПХД, баня. Сотня голых мужиков в бараке. Телесный осмотр, каждый случайный синяк фотографируется, каждая царапина протоколируется. Девушка-врач презрительно осматривает тела. Пацаны не прикрываются, ржут.

— Вика.

— Алло, да?

— Вика, это Рома из армии.

— А, привет.

— Как ты?

— Хорошо. У тебя как дела?

— Нормально. Получила моё письмо?

— Какое? Нет.

— А как… как ребёночек?

— Ты о чём?

— Ну, ты же это…

Из трубки доносится смешок. Оборачиваюсь, сержант орёт:

— Э, бэки! Харэ лясы точить! Становись! Мобилы сюда!

— Вика, ты же беременна? — шепчу в трубку, присев у подоконника.

Снова смешок. И ответ:

— Нет, с чего ты взял?

— Э, чмо лысое, встал быстро в строй.

Я поднимаю голову. Сержант стоит, растопырившись.

— Мобилу сюда, — говорит он. — По дембелю увидишь.

Достав через барыг новый «тапок», научился шкерить. Когда в норку в матрасе или подушке, когда под паркет, когда в берец.

— Так, — говорит шакал, прощупывая мои ноги. — Башмаки снимай. Носки тоже.

Снимаю. Встаю босой по стойке смирно.

Шакал берёт один берец — трясёт, второй — трясёт. Смотрит на носки, квасится, приказывает обуться. Мобила, спасённая брезгливостью сержанта, остаётся на месте.

— Путевая рота самый кал, — говорит ефрейтор Сеня. — Мостовая нормас, а обеспечение — ваще кайф.

Сеня заменяет одного нашего сержанта, временно командует отделением. На утреннюю поверку в командирский день является прибухнувший, раздёт всем по конфетке. Сейчас, в послеобеденный перерыв, сидит с нами в кубаре и точит лясы.

— Автомобильная рота тоже ничего, — рассказывает он, лёжа на доселе гладкой и отбитой шконке Табаки. — Но вот путевая… как бесы пашут.

— Я водить умею! — пикает Табаки.

Ефрейтор вглядывается в конопатое лицо солдата, говорит:

— В автомобильную метишь? Не-е, тебя не возьмут. Там — чёрная рота. У них своя диаспора.

Очередная лекция. Читает сам комбат.

— Ещё а-аз повтоя-аю! — картавит он. — Соизмея-айте свои действия и посйе-едствия, чтобы не быо-о обидно за безцей-но пхо-ожитые годы!

Сержант с недовольной мордой ходит по рядам, фотографирует и раздаёт листочки с какими-то цифрами.

— Это, — говорит комбат, — номегха-а всех, кто вам может помочь в тху-удной жизненной ситуации! Мой номегх-х тоже есть. А ещё: Батюшки, психо-ога, пой-ковника, совета матехе-ей и пхо-окуха-атух-хы*! (прокуратуры).

— Суч-лист, — говорит кто-то из бойцов.

По лысым головам проносятся смешки, быстро угасающие под взглядом комбата.

Суп кипяточный, а времени — в обрез.

Хлебаю, обжигая нёбо, и тут чувствую общее волнение. Подняв голову, вижу: человек десять новеньких, ещё не переодетые, все узкоглазые.