Артемий Мар – МУЗЫКА СМЕЛЫХ (страница 2)
РОС встретила их гулом вентиляции и запахом нагретого пластика. Станция была новой, с иголочки, но уже обжитой — предыдущая смена оставила после себя наклейки на стенах, распечатки с видами Земли, чей-то забытый носок, парящий в углу жилого отсека. Кананенко поймал носок, усмехнулся и аккуратно закрепил его липучкой к поручню.
— Домашний уют, — прокомментировал он. — Цените. Через месяц сами будете такие носки терять.
Новиков достал из личного конверта потёртый томик «Планеты людей» Сент-Экзюпери. Отец, военный лётчик, подарил его перед поступлением в Бауманку. На форзаце — одна строчка: «Летать высоко. Возвращаться вовремя». Артём провёл пальцем по корешку и закрепил книгу липучкой у изголовья своего спального мешка. Пусть будет рядом.
Первые дни ушли на расконсервацию систем. Новиков работал как одержимый — проверял кабельные трассы, тестировал резервные контуры, калибровал датчики. Ветрова разворачивала медицинский модуль и биолабораторию. Кананенко... Кананенко наблюдал. Он делал это виртуозно: никогда не стоял над душой, но всегда оказывался рядом именно в тот момент, когда молодым требовалась подсказка. Он умел появляться бесшумно, как призрак, и так же бесшумно исчезать, оставляя после себя только правильное решение.
На третий день Новиков столкнулся с первой серьёзной проблемой. Один из гиродинов — силовой гироскоп, отвечающий за ориентацию станции — начал давать сбои. На диагностическом экране пульсировал жёлтый предупреждающий сигнал. Артём просидел над схемами два часа, перебрал все возможные алгоритмы, но причина ускользала.
Кананенко появился за его спиной неслышно. Просто завис в воздухе, держась кончиками пальцев за поручень.
— Покажи логи.
Новиков вывел на экран графики. Кананенко всмотрелся, прищурился, потом ткнул пальцем в едва заметный всплеск на кривой вибрации.
— Вот здесь. Видишь? Гармоника на частоте двенадцать и три десятых герца. Это не электроника, Артём. Это механика. Подшипник. Скорее всего, попала стружка при сборке. Сейчас она болтается в смазке и периодически клинит ролик.
Новиков перевёл взгляд с графика на командира и обратно. Он был потрясён. Человек увидел то, что пропустили все автоматические системы диагностики.
— И что делать?
— А что делают с заклинившим подшипником? — Кананенко улыбнулся. — Его меняют. У нас есть запасной гиродин в грузовом отсеке. Завтра будем ставить. А пока — переходим на резервный контур ориентации. Ничего страшного, станция потерпит.
Вечером того же дня, когда Новиков и Ветрова собрались в кают-компании на ужин — тюбики с борщом, гречкой и чаем, — Кананенко достал хомус.
— Олег Дмитриевич, а правда, что вы играли на нём в открытом космосе? — спросила Елена.
— Правда, — он повертел инструмент в пальцах. — Только звука там нет. Вакуум. Но вибрация через скафандр передаётся. Вот сюда, — он коснулся груди, — и сюда, — коснулся горла. — Получается, что музыка идёт не снаружи, а изнутри. Как сердцебиение.
Он поднёс хомус к губам. В кают-компании поплыл низкий, вибрирующий звук — древний, как сама Земля, и одновременно космический, словно эхо далёких пульсаров. Новиков закрыл глаза. Впервые за эти сумасшедшие дни он почувствовал, как напряжение уходит из плеч.
— Знаете, что я понял за сорок лет? — Кананенко убрал хомус и посмотрел на своих молодых коллег. — Космос — он не про железо. Не про ракеты, не про модули, не про гиродины. Он про людей. Про тех, кто смотрит на звёзды и видит не точки на небе, а дорогу. Дорогу, по которой ещё никто не ходил. И наша задача — не просто пройти по ней. Наша задача — оставить вешки для тех, кто пойдёт следом.
За иллюминатором, в чёрной бесконечности, медленно вращалась Земля. Россия как раз выплывала из тени — огромная, заснеженная, перечёркнутая лентами рек и цепочками городов, светящихся в ночи электрическими огнями.
Открытый космос. Внешняя поверхность РОС. Двое суток спустя
Скафандр «Орлан-МКС» был тяжёлым даже в невесомости. Сто шестьдесят килограммов массы, инерция, с которой приходилось бороться каждым движением. Кананенко выплыл из шлюза медленно, как водолаз, погружающийся в бездну. Фал страховки тянулся за ним серебристой пуповиной.
Новиков остался на станции. Он сидел перед монитором, на который транслировалась картинка с камеры на шлеме командира. Рядом стояла Ветрова — она следила за телеметрией скафандра: пульс, дыхание, расход кислорода, температура.
— Давление в норме, — докладывала она. — Олег Дмитриевич, как самочувствие?
— Как в колыбели, — отозвался Кананенко. Голос его был спокоен, словно он не висел над бездной в четырёхстах километрах от поверхности планеты, а сидел на веранде с чашкой чая. — Артём, видишь картинку?
Новиков впился глазами в экран. Камера показывала борт станции — белые панели терморегуляции, серебристые цилиндры модулей, чёрные глазки иллюминаторов. Солнце заливало всё это ослепительным светом, создавая резкие тени без полутонов. В космосе нет рассеянного света — только абсолютная тьма и абсолютный свет, разделённые острой, как лезвие, границей.
— Вижу, Олег Дмитриевич. Качество отличное.
— Тогда смотри и запоминай. Это второй урок. Первый был про инерцию. Второй — про страх.
Кананенко оттолкнулся от поручня и поплыл вдоль корпуса станции. Движения его были плавными, как во сне. Он не боролся с невесомостью — он использовал её.
— Страх в открытом космосе — это нормально. Он приходит не сразу. Сначала — эйфория. Вид Земли, звёзды, ощущение полёта. А потом ты вдруг понимаешь: между тобой и вечностью — только несколько слоёв ткани и резины. И вот тут важно не замереть. Не дать страху парализовать руки. Потому что руки — это единственное, что у тебя есть.
Он добрался до отсека с гиродинами. Открыл защитную панель. Внутри, в переплетении кабелей и трубок, прятался массивный цилиндр неисправного агрегата.
— Видишь красные метки? Это крепёж. Четыре болта. Откручиваешь против часовой. Запомни: в невесомости нет понятия «уронить». Если болт выскользнет из пальцев, он не упадёт. Он улетит. И может улететь очень далеко. Поэтому каждый болт — на страховочный фал. Всегда.
Новиков смотрел, затаив дыхание. На его глазах человек, которому было почти семьдесят, работал в открытом космосе с точностью часового механизма. Ни одного лишнего движения. Ни одной паузы на раздумья. Только руки, которые помнили всё.
— Есть. Гиродин отсоединён. Теперь аккуратно вынимаю...
И в этот момент станция вздрогнула.
Новиков почувствовал это всем телом — глухой удар, прошедший по корпусу, как по камертону. На экране телеметрии заплясали красные флажки аварийных сигналов.
— Что это? — голос Ветровой дрогнул.
— Не знаю, — быстро ответил Новиков, уже переключая экраны. — Давление в модулях в норме. Энергетика в норме. Это снаружи.
— Олег Дмитриевич! — Ветрова почти кричала. — У вас всё в порядке?
Пауза. Долгая, мучительная пауза, в течение которой слышно было только шипение вентиляции и стук собственного сердца.
— В порядке, — наконец отозвался Кананенко. Голос был всё таким же спокойным. — Смотрю, что это было.
Камера на шлеме дёрнулась, разворачиваясь. И Новиков увидел.
Вдоль корпуса станции, медленно вращаясь, плыл обломок. Кусок старого спутника — искореженный металл, обрывки кабелей, осколки солнечных панелей, сверкающие в солнечном свете, как битое стекло. Он прошёл в каких-то десяти метрах от того места, где висел Кананенко.
— Космический мусор, — прокомментировал командир. — Елена, передай в ЦУП: объект прошёл в опасной близости, требуется корректировка орбиты станции. Артём, ты как?
Новиков сглотнул.
— Нормально, Олег Дмитриевич. Только...
— Только что?
— Как вы так спокойно? Он же мог...
— Мог, — согласился Кананенко. — Но не задел. А раз не задел — работаем дальше. У нас гиродин на замену. Не отвлекаемся.
И он продолжил работу. Так, словно ничего не произошло. Так, словно смерть не прошла в десяти метрах от него.
Вечером, когда они втроём снова собрались в кают-компании — измотанные, но живые, с новым гиродином, исправно жужжащим в отсеке, — Новиков спросил:
— Олег Дмитриевич, а вы правда не испугались? Там, снаружи?
Кананенко долго молчал. Потом достал хомус, повертел в пальцах.
— Испугался, Артём. Очень испугался. Но есть одна вещь, которую я понял давно. Страх — это не враг. Это индикатор. Он говорит тебе: «Внимание, рядом опасность». И всё. Дальше ты сам решаешь, что делать. Замирать или двигаться. Я выбрал двигаться.
Он посмотрел в иллюминатор, где в черноте висела Земля.
— И знаешь, что я тебе скажу? Это и есть наш путь. Российский путь в космосе. Мы не боимся меньше других. Мы просто научились работать, когда страшно. Потому что космос — он для смелых. Но не для безрассудных. А для тех, кто умеет бояться и всё равно делать своё дело.
Новиков кивнул. Он понял.
А где-то далеко внизу, на Земле, Михаил Котин дописывал свою статью. Последние строки легли на бумагу сами собой: