Артемий Мар – МУЗЫКА СМЕЛЫХ (страница 1)
Артемий Мар
МУЗЫКА СМЕЛЫХ
* * *
Алексей Архипович Леонов,
первый человек, вышедший в открытый космос
Музыка смелых
роман
«Хроники российской орбиты»
Михаил Котин, журналист ТАСС
Рассказ 1. «Последний вагон»
2031 год. Центр подготовки космонавтов имени Ю.А. Гагарина, Звёздный городок
Михаил Котин поправил очки и в двадцатый раз проверил диктофон. Пресс-конференция ещё не началась, а в зале уже негде было упасть яблоку. Журналисты, операторы, блогеры — все хотели увидеть живую легенду. Того самого человека, который провёл на орбите больше всех в истории — тысячу сто одиннадцать суток. Три года жизни в невесомости. Семь выходов в открытый космос. Рекорд, который вряд ли кто-то побьёт в ближайшие десятилетия.
Котин не был здесь случайным гостем. Он готовил большой материал для ТАСС — не сухую хронику, а портрет эпохи. Он умел видеть то, что другие пропускали: как космонавт поправляет микрофон перед ответом на неудобный вопрос, как переглядываются члены экипажа, когда речь заходит о рисках. Детали, из которых складывается правда.
В зал вошёл Олег Дмитриевич Кананенко. Шестьдесят семь лет, а походка — строевого офицера. Прямая спина, цепкий взгляд, седина только добавляла веса его словам. Он не шёл — он входил в помещение так, словно каждый шаг имел значение. Рядом с ним — молодой парень с горящими глазами, Артём Новиков. Двадцать шесть, выпускник Бауманки, первый полёт. Он смотрел на Кананенко так, как смотрят на горную вершину, на которую предстоит взойти.
Котин включил диктофон.
— Олег Дмитриевич, — выкрикнул кто-то из зала, — это ваш последний полёт. Как ощущения?
Кананенко чуть улыбнулся. Улыбка у него была скупая, но тёплая — такая появляется у людей, которые много видели и не тратят эмоции понапрасну.
— Ощущения? Как перед дальней дорогой. Чемодан собран, билет на руках, а дома сидеть уже не можется. Последний вагон — это не про конец. Это про то, что надо успеть передать ключи тому, кто поедет дальше.
Он кивнул в сторону Новикова. Тот выпрямился ещё сильнее, хотя казалось, что дальше некуда. Котин отметил про себя этот жест — старый космонавт не тянул одеяло на себя, он сознательно отдавал свет софитов молодому напарнику. Редкое качество.
Артём подошёл к микрофону. Голос у него был звонкий, но без суеты — инженерная косточка чувствовалась в том, как он строил фразу:
— Я с двенадцати лет знал, что полечу. У меня на стене висела фотография Олега Дмитриевича с хомусом в невесомости. Я смотрел и думал: человек может быть там — среди звёзд — и при этом оставаться собой, помнить, откуда он родом. Это и есть настоящий космос. Не убежище от Земли, а её продолжение.
Котин быстро черкнул в блокноте:
После конференции журналист поймал Кананенко в коридоре. Тот стоял у окна, выходящего на аллею с бюстами Гагарина и Королёва. Свет падал так, что лицо космонавта казалось высеченным из камня.
— Михаил, — Кананенко узнал его, они не раз пересекались на интервью, — ты ведь не просто так пришёл. Что хочешь спросить на самом деле?
Котин не стал играть в дипломатию:
— Олег Дмитриевич, правда, что на РОС идут с серьёзным недобором по системам жизнеобеспечения? Я слышал, третий модуль не успевают дооснастить.
Кананенко помолчал. Потом достал из кармана маленький хомус — тот самый, якутский, с которым не расставался с первого полёта. Повертел в пальцах.
— Знаешь, что такое хомус? Это варган. Простейший инструмент. Кусок металла и язычок. А звук из него можно извлечь такой, что мурашки по коже. Космос — он такой же. Техника может подвести. Модуль могут не доделать. Но люди, которые туда идут, — они и есть главная система. Резервная, аварийная, ручная. Всё остальное — железо.
Он убрал хомус и посмотрел Котину прямо в глаза:
— Ты пиши, как есть, Михаил. Без лакировки. Люди должны знать, что космос — это не прогулка. Это работа. Тяжёлая, грязная иногда, страшная. Но когда ты выходишь за борт и видишь Землю под собой — всю, без границ, без паспортов, — ты понимаешь, ради чего всё это. Напиши так, чтобы читатель это увидел. Не услышал в репортаже — увидел своими глазами.
Котин кивнул. Он понял задачу.
Стартовый комплекс «Восточный». Декабрь 2031 года
Ракета «Амур-СПГ» стояла на стартовом столе, окутанная облаками кислородного пара. Она была красива той особой, хищной красотой, которая свойственна всем творениям инженерной мысли, бросившим вызов гравитации. Возвращаемая первая ступень — российский ответ на многоразовость — делала её очертания чуть приземистыми, но от этого не менее величественными.
В кадре оператора, снимавшего для прямой трансляции, ракета напоминала гигантскую серебристую иглу, нацеленную в зенит. Солнце играло на обшивке, создавая блики, которые плясали по корпусу, словно живое существо дышало под металлической кожей. Пар струился из дренажных клапанов, закручиваясь в причудливые спирали на фоне пронзительно-синего декабрьского неба. А где-то там, за этой синевой, начинался космос — чёрный, бескрайний, ждущий.
В корабле «Союз-МС-37», пристыкованном к верхней ступени, экипаж занимал свои места. Кананенко — в центральном кресле командира. Новиков — слева, бортинженер. Елена Ветрова, биолог и врач экспедиции, — справа. Тридцать один год, умница, в глазах — стальной блеск человека, который знает цену каждому движению в невесомости.
Артём вёл репортаж для бортового журнала. Камера на шлеме скафандра фиксировала показания приборов, но Новиков смотрел не на них. Он смотрел на руки Кананенко. Тот проверял тумблеры — не потому, что не доверял автоматике, а потому что руки помнили. Мышечная память, наработанная за тысячи часов тренировок и реальных полётов, была надёжнее любого компьютера.
— Артём, — голос Кананенко прозвучал в наушниках спокойно, почти буднично, — видишь вон тот индикатор? Зелёное мерцание? Это система наддува баков. На старых «Союзах» она глючила так, что пришлось вручную клапан открывать. На высоте двести километров, в скафандре, с пультом, который от вибрации ходуном ходил. Запомни: зелёный — не всегда добро. Смотри на амплитуду мерцания. Если частота падает ниже двух герц — жди беды.
Новиков впитывал каждое слово. Это была не лекция — это была передача опыта в чистом виде. Котин, наблюдавший за стартом из пресс-центра, потом напишет в своей колонке:
Старт прошёл штатно. Перегрузка вдавила экипаж в кресла — четыре с половиной «же» на участке работы первой ступени, привычное дело для опытного организма, шок для новичка. Новиков почувствовал, как лицо расплющивается, как кровь отливает от глаз, как мир сужается до узкого тоннеля с яркой точкой приборной панели в центре. Перед глазами плыли цветные пятна, грудную клетку сдавило так, что каждый вдох давался с боем. А потом — хлопок, отделение второй ступени, и внезапная, оглушительная тишина.
И… невесомость.
Артём не удержался — рассмеялся. Прямо в эфир, на всю страну. Это был смех человека, который добрался до дома, о котором мечтал всю жизнь.
Кананенко отстегнул ремни и плавно, как рыба в толще воды, выплыл из кресла. Он двигался так, словно родился в невесомости. Каждое движение было выверенным, экономным, красивым. Новиков попытался повторить — и тут же врезался головой в потолок капсулы. Ветрова прыснула.
— Первое правило орбиты, — наставительно произнёс Кананенко, помогая Артёму развернуться, — не дёргайся. Ты не на Земле. Здесь инерция — твой друг и враг одновременно. Представь, что ты в воде. Только воды нет. И дна нет. И берегов нет. Привыкай.
В иллюминаторе медленно, величественно разворачивалась Земля. Чёрный бархат космоса, прошитый немигающими точками звёзд, и под ним — живой, дышащий шар. Океаны отливали ультрамарином, облака клубились белой пеной, континенты проступали знакомыми очертаниями — вот Камчатка, вот Сахалин, вот изгиб Амура. Новиков замер. Он видел это на фотографиях, на видео, в симуляциях. Но реальность оказалась в тысячу раз острее. В горле встал ком. Он сглотнул, но ком не уходил — слишком много чувств разом.
— Олег Дмитриевич... — прошептал он.
— Знаю, — тихо ответил Кананенко. — Я сорок лет на это смотрю. И каждый раз — как в первый.
Ветрова молчала. Она тоже смотрела в иллюминатор, и в её глазах отражалась голубая планета. Космос умеет делать людей равными перед своей красотой — здесь нет чинов, нет званий, нет прошлых заслуг. Есть только ты и бесконечность.
Российская орбитальная станция. Базовый модуль. Январь 2032 года
Стыковка прошла в автоматическом режиме, но Кананенко держал руку на ручке ручного управления. Привычка, которая не раз спасала ему жизнь. «Союз» мягко коснулся стыковочного узла, захваты сомкнулись с глухим металлическим стуком, который волной прошёл по корпусу корабля. Звук был такой, словно гигантский кулак ударил в железную дверь — глухо, весомо, окончательно.