Артемий Мар – Колыбельная для смерти. Роман о том, кто вернулся с того света (страница 4)

– Когда?

– Рано еще. Маленький ты. Силы не накопил. Но и ждать долго нельзя – она тоже не дремлет. Каждый год, каждый месяц она будет пробовать подобраться. Через сны, через болезни, через людей, которые сами не ведают, что делают. Год-два, от силы три. А потом либо ты пойдешь к ней сам, либо она придет за тобой – и тогда уже поздно будет выбирать.

Он поднялся, отряхнул лохмотья.

– Я поживу у вас, коли пустите. Место мне нужно не большое – сеней хватит. Буду учить тебя по ночам, когда никто не видит. А днем – спать. Я старый, мне много отдыхать надо.

– А мать с отцом?

– Им скажи – блаженного приютили, Бога ради. Они и рады. А что по ночам шепчемся – так это старик с ребенком, кому какое дело.

Он пошел к дому, но на пороге обернулся.

– Камень свой не снимай. И никому не давай трогать. Даже мне. Я его в руках подержал – и то на себя навлек лишнее. Теперь она и меня чует. Это хорошо – отвлеку на себя немного. Мне не привыкать.

И он исчез в темноте сеней, оставив меня одного в сумерках, с камешком на груди, который вдруг стал тяжелее, будто свинцовый.

Так началось моё обучение. По ночам, когда деревня засыпала, Матвей будил меня легким касанием, и мы уходили в поле, в лес, на кладбище. Он учил меня видеть не глазами, а нутром. Слышать не ушами, а кожей. Чувствовать границу – ту самую рябь в воздухе – и не бояться её.

– Страх, – говорил он, – это твой враг. Но и друг. Кто не боится, тот лезет напролом и гибнет. Кто боится слишком – застывает и гибнет. А кто боится в меру, слушает свой страх, учится у него – тот живет.

Он показывал мне следы нелюдей: примятая трава, где никто не лежал; следы босых ног, ведущие в никуда; ветки, сломанные не в ту сторону. Он учил заговаривать воду, чтобы пить из любого ручья и не бояться отравы. Он учил дышать так, чтобы сердце билось реже и можно было замереть, стать невидимым для тех, кто ищет живое тепло.

– Они ищут тепло, – пояснял он. – Потому что сами холодные. Ты тоже холодный, но по-другому. Твой холод – оттуда, но ты живой. Это их путает. Используй это.

Однажды, через месяц таких уроков, он привел меня на кладбище в полнолуние и велел лечь на свежую могилу.

– Зачем? – спросил я, дрожа.

– Учиться спать с мертвыми, – ответил он просто. – Привыкать. Потому что тебе с ними жить. Или они с тобой.

Я лег. Земля подо мной была холодной и влажной, пахла гнилью и сыростью. Я закрыл глаза и провалился в сон мгновенно, будто в омут.

И мне приснилась ОНА.

Она сидела на лавке в моей избе, но изба была не моя – чужая, огромная, с высокими потолками, уходящими во тьму. Она была в белом, с цветами в волосах, и смотрела на меня спокойно, даже ласково.

– Здравствуй, жених, – сказала она.

Я сел напротив. Во сне я не боялся.

– Я не жених тебе.

– А кто же? Ты носишь мой камень. Ты ходишь по моей земле. Ты учишься у моего врага. Ты готовишься занять мое место. Кто же ты, как не жених?

– Я тот, кто не даст тебе войти.

Она улыбнулась – и от улыбки этой цветы в её волосах почернели и осыпались пеплом.

– Глупый. Я уже вошла. Я в тебе. С того самого дня, как ты открыл глаза в гробу. Я – твоя тень. Я – твой страх. Я – твоя сила, о которой ты ещё не знаешь. Ты не закроешь дверь, потому что дверь – это ты сам. И ключ – ты сам. И замок – тоже ты.

Она встала, подошла ко мне, наклонилась. Её лицо было прекрасным и ужасным одновременно, как икона, с которой сошел лик.

– Ты будешь моим, мальчик. Не сегодня, не завтра. Но будешь. Потому что я – та, кто ждет в конце любой дороги. Я – та, кто забирает уставших. Я – вечность. А против вечности никто не устоит.

Я проснулся от того, что Матвей тряс меня за плечо. Было утро. Я лежал на могиле, мокрый от росы, и в руке у меня был зажат свежий василек – такой же, как тот, что бабка Агапа вынула из моей ручки в день моего воскрешения.

Я поднес его к лицу, понюхал. Цветок пах не полем, а тиной и болотом.

– Видел её? – спросил Матвей, хотя это был не вопрос, а утверждение.

Я кивнул.

– Скоро, – сказал он. – Скоро тебе придется идти. Она уже зовет.

Я встал, отряхнул землю с одежды и пошел к дому. Василек я не выкинул – сунул за пазуху, к камешку. Пусть знает, что я не боюсь.

Но я боялся. Очень боялся.

Мы сидели в сенях, лучина горела тускло, тени плясали по стенам. Матвей помешивал угли в жаровне и молчал. Потом вдруг сказал:

– А знаешь, малый, не ты первый, кого я встретил. Был до тебя один… тоже меченый.

Я насторожился.

– Где он?

– Нет его, – вздохнул Матвей. – Ушёл. Хозяйка забрала.

– Как?

– А вот так. Ему семь лет было, когда я его нашёл. В соседней губернии, в деревне Глуховке. Тоже, как ты, в гробу глаза открыл. Тоже камень носил. Только не родильный, а другой – волчий клык. Ему бабка повесила, думала – оберег.

Матвей замолчал, глядя в огонь.

– Звали его Егоркой. Светлый был мальчик, добрый. Видел многое, но не боялся. Я учил его, как тебя. Думал, вырастет – сильным станет. А она пришла раньше.

– Хозяйка?

– Она. Только не сама – через сон. Стала ему являться каждую ночь. Сначала лаской брала, потом страхом. Егорка не выдержал. В одну ночь встал, пошёл в лес и не вернулся. Нашли через три дня – сидит под берёзой, глаза открытые, улыбается. А на груди – цветы полевые, хоть зима была.

– Почему он не выдержал? – спросил я. – Чем я лучше?

– А тем, – Матвей посмотрел на меня долгим взглядом, – что у тебя бабка была. Сильная, старая, с алатырь-камнем. Она тебя держала. А у него никого не было. Только я, а я приходил раз в месяц. Не уберёг.

Он вздохнул тяжело.

– С тех пор я и хожу по деревням. Ищу таких, как вы. Чтобы не повторилось. Чтобы хоть одного спасти.

– Спасёшь? – спросил я.

– Ты уже спасён, – усмехнулся он. – Сам. А я так, рядом постоял.

Глава 4. Чужой глаз

Осень того года выдалась холодной и гнилой. Дожди лили не переставая, дороги развезло так, что из деревни в город не выехать, а из города к нам – тем более. Мы сидели взаперти, как в осажденной крепости, только враг был невидим.

Матвей учил меня дальше. Теперь мы не ходили далеко – слишком мокро и зябко для его старых костей. Сидели в сенях, при свете лучины, и он рассказывал.

– У каждого человека, – говорил он, помешивая угли в жаровне, – есть свой глаз. Не тот, которым смотрят, а другой – нутряной. Им он видит то, что скрыто. У одних этот глаз закрыт от рождения и до смерти. У других приоткрывается во сне или в болезни. А у третьих – как у тебя – распахнут настежь. И через этот глаз в человека может заглянуть кто угодно.

– И что тогда?

– А то, что ты видишь их – и они видят тебя. Вы в расчете. Только им это нужнее. Им, понимаешь, зрение живое нужно, чтобы не забывать, каково это – быть человеком. Они смотрят на тебя и питаются. Не кровью, нет. Памятью. Чувствами. Теплом, которое ты накопил за день.

– Как вампиры?

– Вроде того. Только хуже. Вампир кровь выпьет – и сыт. А эти будут смотреть на тебя годами, по капле вытягивать, и ты даже не заметишь, пока не станешь пустым, как высохший колодец.

Я вспомнил деда Пахома, который после смерти улыбался блаженно. Может, его тоже высосали до дна?

– Как защититься?

– А никак, – вздохнул Матвей. – Если глаз открыт, он открыт. Можно только не подпускать близко. Не пускать в душу. Но ты же ребенок, у тебя душа нараспашку. Потому она к тебе и льнет.

– Кто – она?

– Хозяйка. И все её слуги. Ты для них как окно в мир живых. Чистое, незанавешенное. Они через тебя смотрят и радуются.