Артемий Мар – Колыбельная для смерти. Роман о том, кто вернулся с того света (страница 5)

Меня передернуло. Представить, что каждую ночь, каждую минуту кто-то смотрит на меня из темноты, изучает, ждет – было невыносимо.

– А ты? – спросил я. – Ты тоже через меня смотришь?

Матвей усмехнулся.

– Я – другое дело. Я не из их мира, я из вашего. Просто знаю про них много. И знаю про тебя. Я не смотрю – я вижу. Это разное.

Он помолчал, потом добавил тихо:

– Ты должен понять одну вещь, мальчик. Самое страшное не то, что они придут и заберут тебя. Самое страшное – что ты сам захочешь к ним. Что тебе станет там интереснее, чем здесь. Потому что там – вечность, тайна, сила. А здесь – только дожди, скука, да мамкины пироги.

– Не захочу, – сказал я твердо.

– Посмотрим, – вздохнул он. – Посмотрим.

В середине октября случилось то, что заставило меня поверить: время на исходе.

Я сидел на печи, смотрел в окно на серое небо и вдруг увидел человека. Он шел по дороге прямо к нашему дому, хотя дороги уже не было – одна жижа. Шел босиком, в одной рубахе, без шапки, под проливным дождем. Шел и улыбался.

Я позвал мать. Она выглянула, всплеснула руками:

– Господи Иисусе! Да это ж дядя Федя! Из соседней деревни! Что ж он под дождем-то?

Она выскочила на крыльцо, закричала, замахала. Человек остановился, посмотрел на неё мутными глазами и пошел дальше – прямо к нашему дому, не сворачивая.

Зашел в сени. Мать за ним. Я спрыгнул с печи и побежал следом.

Дядя Федя стоял посреди сеней, мокрый, дрожащий, и смотрел не на мать, не на отца, который вышел из горницы, а на меня. Смотрел и улыбался той самой блаженной улыбкой, какой улыбался дед Пахом в колодце.

– Здравствуй, светлый, – сказал он голосом, в котором не было ничего человеческого. – Долго я шел к тебе. Холодно. Темно. А ты здесь, в тепле, на печи. Хорошо тебе.

– Федя, ты чего? – отец шагнул к нему. – Ты пьян, что ли? Откуда идешь?

– Оттуда, – Федя мотнул головой куда-то назад, в сторону леса. – Там теперь хорошо. Тихо. Мать моя там, брат, сестра. Все там. И меня зовут. А я к тебе зашел, светлый. Велели передать.

– Кто велел? – спросил я, хотя уже знал ответ.

– Она. Говорит: скажи ему, что срок подходит. Что ждет она. Что васильки в поле уже отцвели, а она все ждет. И велит спросить: готов ли ты?

Отец перекрестился. Мать заплакала. А я стоял и смотрел в глаза дяди Феди, и видел, что там, за этими глазами, стоит ОНА. Смотрит на меня и ждет ответа.

– Передай, – сказал я как можно тверже. – Передай, что готов. Когда надо будет – приду.

Федя кивнул, развернулся и пошел обратно под дождь. Мать бросилась за ним, хотела остановить, но отец схватил её за руку:

– Не тронь, Матрена. Не наш это человек. Не наш.

Федя ушел в дождь и пропал. Через три дня нашли его в лесу, под старой березой, сидящего с открытыми глазами. Мертвого, но не тронутого зверем, не тронутого тленом – просто застывшего, как статуя. И на груди у него лежал букетик полевых цветов, хотя на дворе стоял октябрь.

Хоронили его на кладбище, но бабка Агапа сказала – не жилец он был с того момента, как порог наш переступил. И вина за это на мне.

Я не спал три ночи после того. Лежал, смотрел в потолок и думал. ОНА приходила каждую ночь, стояла в углу и молчала. Ждала.

На четвертую ночь Матвей разбудил меня:

– Вставай. Пора.

– Куда?

– К ней. Не насовсем – в гости. Пора тебе посмотреть, что там, по ту сторону. Пока не поздно, пока ты еще можешь вернуться. Узнать врага в лицо – не в образе, а в сути.

– Я боюсь.

– Я знаю. Но бояться будешь потом. Сейчас – иди.

Он вывел меня в сени, открыл дверь в чулан, где обычно висела старая одежда и лежал хлам. Но сейчас там не было стен – была тьма. Густая, живая, дышащая.

– Шагни, – сказал Матвей. – И помни: ты там гость. Не ешь, не пей, не бери ничего в руки. И ни с кем не разговаривай, кроме неё. Если заговоришь с другим – останешься там навсегда.

Я шагнул.

Глава 5. В гостях у смерти

Тьма обступила меня, но не слепая – в ней было видно. Видно странно, будто смотришь сквозь воду или дым. Предметы плыли, меняли очертания, превращались один в другой. Сначала я шел по чему-то твердому, похожему на землю, потом понял – это не земля. Это спрессованные кости. Миллионы костей, утоптанные в дорогу.

Вокруг стояли дома. Наши, деревенские, но словно вывернутые наизнанку: окна светились черным, двери вели в никуда, а крыши упирались не в небо, а в такую же костяную землю, только перевернутую.

Люди – или не люди – ходили мимо. Бледные, полупрозрачные, с глазами, полными тоски. Они не замечали меня или делали вид, что не замечают. Только один, мальчик примерно моего возраста, остановился и посмотрел.

– Новенький? – спросил он.

Я вспомнил наказ Матвея и промолчал, пошел дальше. Мальчик не отставал:

– Ты живой, да? Я чую. Ты пахнешь хлебом и молоком. Я забыл, как это пахнет. Дай понюхать?

Я ускорил шаг. Мальчик заплакал – тонко, жалобно, но слез у него не было.

Дорога привела меня к поляне. Посреди поляны стоял дом – не изба, а терем, резной, красивый, с высоким крыльцом. Только краска на нем облупилась, а резьба была не деревянная, а костяная.

На крыльце сидела ОНА.

Вблизи она оказалась не страшной. Молодая женщина, красивая той красотой, от которой не оторвать глаз. Волосы русые, заплетенные в косу, глаза серые, глубокие, одежда простая – сарафан, кофта, платок на плечах. Деревенская баба, каких много. Только от неё веяло такой древностью, что кости под ногами начинали звенеть.

– Пришел, – сказала она просто. – Садись, гостем будешь.

Я сел на ступеньку, не рядом, но напротив.

– Зачем ты звала?

– Соскучилась, – улыбнулась она. – Ты мой, помнишь? Ты мой с того дня, как в гробу глаза открыл. Я тебя выбрала. А ты от меня бегаешь, по лесам прячешься, у стариков учишься. Обидно мне.

– Я не твой.

– А чей же? Мамкин? Твоя мать от тебя шарахается, когда ты ночью встаешь. Отец крестится, когда ты мимо проходишь. Бабка твоя тебя жалеет, но и она боится. Даже Матвей, учитель твой, и тот боится. Потому что знает: ты уже не совсем человек. Ты – мой.

Она говорила спокойно, без злобы, даже ласково. И от этой ласковости мне стало страшнее, чем если бы она кричала.

– Я не хочу быть твоим.

– А кем ты хочешь быть? – она наклонила голову, как птица. – Люди тебя не примут. Свои – не примут. Чужие – тем более. Ты будешь вечно один. Если не со мной.

– А с тобой что?

– А со мной – сила. Знание. Вечность. Ты будешь смотреть, как приходят и уходят поколения, как строятся и рушатся города, как меняется сама земля. И ничего не бойся. Ни болезни, ни старости, ни смерти. Ты станешь смертью.

– Я не хочу быть смертью.

– А кем ты хочешь быть? – повторила она. – Человеком? Но человек ты перестал быть в тот миг, когда я поцеловала тебя в темечко и ты заболел. Ты выжил тогда чудом. Но чудо – это не навсегда.

Я молчал. В голове было пусто.

– Хочешь посмотреть, что будет, если ты откажешься? – предложила она.

И, не дожидаясь ответа, махнула рукой.

Передо мной возникла картина, как в тумане: наша изба. Мать плачет, отец пьет, бабка Агапа лежит на лавке – мертвая. А в углу стоит ОНА и гладит по голове мою младшую сестру, которой у меня никогда не было.

– Это будет, если ты откажешься, – сказала она. – Я заберу всех, кто тебе дорог. Одного за другим. А ты будешь жить и знать, что мог спасти, но не захотел.