Артемий Мар – Колыбельная для смерти. Роман о том, кто вернулся с того света (страница 2)

Я спрятал камень за пазуху. Он был ледяным, но уже через минуту согрелся от моего тела и стал почти родным. Ливень хлестал по крыше, смывая засуху, а вместе с ней – и покой деда Пахома с его блаженной улыбкой. Деревня Вереи ликовала. Только я знал цену этого ливня. И цена эта была я сам.

Как-то мы сидели в сенях. Бабка Агапа, как всегда, возилась с травами, а я вертел в пальцах свой камень. Лунный свет падал в окошко, и в дырочку посередине было видно, как танцуют пылинки.

– Баба, – спросил я, – а почему ты говорила – он и оберег, и пропуск? Как это может быть одно и то же?

Она подняла голову от пучка сушёной мяты, посмотрела на меня долгим взглядом. Потом отложила травы, подсела ближе, взяла камень в свои узловатые пальцы.

– А ты думал, вещи простые? – усмехнулась она. – Нет, внучек, в нашем деле простого не бывает. Всякая вещь – она как человек. Живёт, дышит, меняется. Особенно такая.

Она поднесла камень к свету, повертела.

– Родильный камень, куриный бог – по-разному зовут. Его вода точит тысячу лет, дырочку эту делает. Через неё мир духов в наш заглядывает. И мы – в их, понимаешь?

Я кивнул, хотя понимал ещё не до конца.

– Для обычного человека, – продолжала бабка, – он оберег. Потому что дырочка эта отводит дурной глаз, нечисть путает. Они смотрят – а видят пустоту. Для них ты как сквозь туман. Проходят мимо.

– А для меня?

– А для тебя, – она вздохнула, – для тебя он стал ключом. Потому что ты сам через эту дырочку уже пролез. Туда и обратно. Ты не просто носишь камень – ты в нём отпечатался. Как воск под печатью.

Я смотрел на камень и пытался представить, как можно «отпечататься» в дырочке.

– Это как… как если бы ты в дверь вошёл и ручку с собой забрал? – спросил я.

– Умный, – улыбнулась бабка. – Вроде того. Только наоборот. Ты не ручку забрал – ты сам стал дверью. А камень теперь – это проём в двери. Через него она на тебя смотрит. И всегда видит.

– А если выкинуть?

– Выкинешь – хуже будет. Дыра в тебе останется, пустое место. А пустота, она всегда заполняется. Чем заполнится – не знаешь. Может, чем похуже Хозяйки. Камень хоть держит границу, не даёт ей совсем внутрь провалиться.

– Значит, он и враг, и друг?

– Он – мост, – ответила бабка. – А мост, он ни враг, ни друг. Он просто связь. Можно по мосту врага впустить, а можно самому по нему уйти и не вернуться. А можно на мосту стоять и смотреть. Ты теперь на нём стоишь, внучек. Всю жизнь.

Она помолчала, поглаживая камень большим пальцем.

– И ещё одно помни: камень этот живой. Он будет меняться. С тобой вместе. Пока ты маленький и слабый – он для неё окно. Вырастешь, силу наберёшь – может, и сам в него смотреть научишься. Не она на тебя, а ты на неё.

– Как это?

– А вот так. Через эту дырочку можно не только впускать, но и выпускать. Или не выпускать. Захочешь – закроешь. Захочешь – оставишь щёлку. Всё от тебя зависеть будет. От твоей воли.

– А бабушка, – спросил я, вспомнив её рассказ про Лешего, – а твой алатырь? Он тоже такой?

– Алатырь – другой, – она покачала головой. – Тот из самой земли, из корней. Он силу даёт, а не связь. Это разные вещи. Как нож и ключ. Ножом можно резать, а ключом – открывать. У тебя – ключ. Самый сильный, какой только бывает. Потому что он кровный, родильный. Ты с ним родился заново.

Она вернула мне камень. Я зажал его в кулаке, и он вдруг показался мне не холодным, а тёплым. Почти живым.

– Носи, – сказала бабка. – Не снимай. И слушай, что он тебе шептать будет. Со временем научишься различать – где её голос, а где камень сам говорит. Там, в дырочке, не только она живёт. Там ещё и ты сам. Та часть тебя, что там осталась. Слышишь?

Я приложил камень к уху. Мне показалось – или действительно внутри что-то зашумело? Как ветер в печной трубе. Как далёкий лес. Как голос, похожий на мой собственный, но глубже, древнее.

– Слышу, – прошептал я.

– Ну и ладно, – кивнула бабка и вернулась к своим травам. – Значит, не зря всё. Живи теперь с этим.

Глава 2. Гость с того берега

После того дождя жизнь в Верее пошла своим чередом, но что-то неуловимо изменилось. Люди стали чаще креститься, дольше засиживались вечерами по домам, а собаки по ночам выли не на месяц, а на наш дом. Мать с отцом переглядывались, но молчали. Только бабка Агапа вела себя как обычно – будто ничего и не случилось.

Мне минуло пять лет. Я уже хорошо говорил, но с деревенскими детьми не играл. Они меня сторонились. Я не обижался – я понимал. Дети всегда острее чувствуют чужеродность. А я и был чужеродным. Слишком бледный, слишком тихий, слишком внимательный. И с этим дурацким камешком на шее, который я носил на суровой нитке и никогда не снимал.

– Куриный бог! – дразнились ребята. – Жабьи лапки! Меченый!

Я не отвечал. Мне было всё равно. Меня больше занимало другое: по ночам ко мне приходили гости.

Первым был дед Пахом. Он являлся регулярно, садился в ногах и молча смотрел на меня своими пустыми глазницами. Иногда шевелил губами, но слов я не разбирал – только сухой шелест, как от опавших листьев.

Потом появилась женщина в белом. Та самая, с похорон. Но теперь она не исчезала при виде святой воды. Она стояла в углу моей комнаты и ждала. Чего? Я не знал. Но каждую ночь, просыпаясь, я видел её силуэт и чувствовал, как холод подбирается к моему сердцу.

– Не бойся её, – учила бабка Агапа. – Она боится больше. Ты живой, а она – нет. Нет у неё силы над тобой, пока ты сам не позовешь.

– А я позову?

– Не дай Бог, – крестилась она. – Не дай Бог.

Но однажды ночью я позвал. Сам того не желая.

Случилось это в канун Ивана Купалы. Праздник в деревне гуляли широко – жгли костры, прыгали через огонь, девки венки на воду пускали. Меня, конечно, не взяли. Я сидел дома один – мать с отцом ушли к соседям, бабка Агапа уползла в лес за травами: в эту ночь любая травинка особую силу имеет.

Я лежал на печи, слушал, как за окном гуляет молодежь, и крутил в пальцах свой камешек. И вдруг почувствовал – в избе кто-то есть.

Я сел. В углу, там, где всегда стояла она, было пусто. Но чужое дыхание я чувствовал явственно. Холодное, сырое, с запахом тины и прелых листьев.

– Выходи, – сказал я тихо. – Я знаю, ты здесь.

Из темноты выступил не силуэт женщины. Из темноты вышел мужчина. Высокий, статный, в длинном черном плаще, с лицом красивым и страшным одновременно. Глаза его горели зеленым болотным огнем, а от волос пахло дымом и пеплом.

– Здравствуй, должник, – сказал он голосом, от которого замерзла вода в крынке на столе.

Я сглотнул. Сердце колотилось где-то в горле.

– Кто ты?

– Я тот, кто приходит, когда зовут. А ты позвал. Камешек свой крутил, думал о ней, о Хозяйке. А я услышал. Я всегда слышу, когда о ней думают.

– Ты её муж?

Он засмеялся. От смеха его со стен посыпалась известка, а в углах заметались тени.

– Муж? Глупый мальчик. Нет у неё мужа. Есть слуги. И я – старший среди них. Можешь звать меня Болотным.

– Ты хочешь меня забрать?

– Нет, – покачал он головой. – Забирать буду не я. Я пришел торговаться.

– Торговаться?

Он шагнул ближе, и я увидел, что под плащом у него нет тела – только пустота, в которой клубится туман и светятся чьи-то глаза.

– Ты ей нужен, мальчик. Очень нужен. Такие, как ты, рождаются раз в сто лет. Ты видел тот свет и вернулся. Ты носишь её метку. Ты – ключ.

– Ключ к чему?

– К двери между мирами. Она хочет войти сюда насовсем. Не гостьей, не ночной тенью, а полноправной хозяйкой. И ты ей в этом поможешь.

Я сжал камешек так сильно, что край дырочки впился в ладонь.

– А если я не хочу?

– Тогда она возьмет всех, кого ты любишь. По одному. Каждую ночь. Пока ты не останешься один. Выбор за тобой.

Он начал таять, как утренний туман над рекой. Я рванулся к нему, схватил за полу плаща – и пальцы мои погрузились в ледяную слизь. Я отдёрнул руку, и на пальцах осталась тина, мелкие болотные ракушки и чей-то крошечный череп – мышиный или лягушачий? Я не разобрал.

– Жди гостей, мальчик, – донеслось уже из ниоткуда. – Скоро твой черёд выбирать.

Я упал на пол и разрыдался. Впервые за пять лет. Впервые с того дня, как очнулся в гробу.