Артем Веселый – Россия, кровью умытая (страница 49)
Разошлись.
По окраине площади толпились станичники и вполголоса переговаривались:
– Вот она, камуния…
– И вовсе, бабочки, это не камуния… Анархисты, слышь, да какие-то экспроприятели.
– Приятели… Мне бы хорошую казачью сотню с плетями, я бы им раздоказал…
– У дедки Сафрона двух коняк свели.
– Захотят, и жену со двора сведут…
– Я бы обеими руками перекрестился, коли на мою бы Дуняху кто позарился, – сказал молодой и красивый Лукашка. – Такая она у меня… у-у-у!
– …и жену сведут, и крест с шеи снимут… Отвернулся от нас Господь-Батюшка.
– Беда!
– Наши комитетчики тоже, видать, хвосты поджали?
– Куда там!
– До хорошего дожили… Свобода.
– Не раз и не два вспомним слова покойника Вакулы Кузьмича: «Это стыдно – жить без царя!»
– Понес, статуй губатый.
– Погоди, Сережка, пороли мы вас, молодых, и еще пороть будем, дадим память…
Остап Дудка горячо дышал Лукашке в ухо:
– Кони… Вино… Деньги… Чернояров будет рад нам, как-никак свои станишники… Двинем?
Лукашка мялся:
– Не, Остап… Дай подумать… Банда не бывалошная лейб-гвардия, в банду завсегда легко попасть.
Моряк Тимошкин бесом вертелся в толпе и рассказывал:
– …Немцы обдирают Украину, как козу на живодерне. Гайдамаки торгуют на два базара – и германцы им камрады, и Скоропадский отец родной… Мы не захотели гайдамацкому богу молиться и драпанули сюда. Чистыми шашками прорубились через все фронта, пулеметы у белых добыли, а пушки под Каялом у красных забарабали…
– Надолго к нам, матросик?
– Не-е-е… Тут у вас водится мелкая рыбешка, а крупной буржуазной осетрины не видно… Нам тут быть неинтересно… Отдохнем недельку и всей хмарой назад посунем… Грудь стальная, рука тверда – вперед, вперед и вперед!
– А в Крыму, служивый, тоже бударага?
– Гу-гу… Война в Крыму, весь Крым в дыму – ни хрена не поймешь… Большевики продали в Бресте Украину, сейчас в Ростове с немцами мирные переговоры ведут, а завтра столкуются с буржуями и запродадут всех нас чохом.
Через толпу проталкивается, оправляя растрепанные волосы, Анна Павловна:
– Товарищи, я не понимаю… Я не согласна… Идейный анархизм… Ваши… Швейную машину, я ею кормлюсь…
– Кто такая?
– Я – учительница.
– Учительница? Машину? Да разве ж это мыслимо! – возмутился Тимошкин и жирно сплюнул. – Да я ж их, кудляков, своим судом раскоцаю… Кто у вас, извиняюсь, не знаю имя-отечества, машину стартал?
– Где мне найти… Все вы одинаковы, ровно вас одна мать родила.
– Расписку дали?
– Вы смеетесь? Какая там расписка, думала, сама ног не унесу… – С надеждой она вглядывалась в веснушчатое оживленное лицо моряка.
Тимошкин ухмыльнулся:
– Шиханцы портачи, я их знаю. Ни живым, ни мертвым расписок не дают… Перестаньте, мадам, кровь портить, машину вашу разыщу.
Он убежал и действительно скоро вернулся с машиной.
– Вот спасибо, вот спасибо… – Она взялась было за машину, но тут же опустила ее.
– Тяжело? Донести? – подлетел Тимошкин.
– Если вы так любезны…
Всю дорогу Тимошкин врал о том, как он где-то на себе таскал якоря и паровые котлы.
Остановились перед школой.
Анна Павловна позвонила… Из-за двери трепещущий детский голос окликнул:
– Кто там?
– Это я, Оленька, не бойся.
– Мамочка, мамочка… – Дверь приоткрылась. Увидев незнакомого человека, дочь замолкла.
– Машину отыскала, слава богу, – сказала мать, – нашелся вот добросовестный товарищ, донести помог.
– Я так за тебя боялась, мамочка, так боялась.
– Заходите, товарищ. Как вас зовут? Не хотите ли чаю?
Моряк поставил машину у порога и выпрямился, выпячивая грудь колесом:
– Позвольте представиться, моряк Балтийского флота Илларион Петрович Тимошкин… – Он с чувством потряс обеим руки и обратился к дочери: – А вас Шурой звать?
Ольга удивленно повела бровью:
– Нет, не Шурой.
– Ха-ха… А я думал – Шурой… Люблю имя Шура… Но все равно… А чаю, между прочим, выпью с удовольствием: давно чай не пил, последний раз еще в Миллерове на вокзале чай пил…
На столе мурлыкал самовар. Анна Павловна заварила чай. Востроглазая Ольгунька, с голубым бантом на макушке, сидела ровно заяц, насторожив уши. С любопытством, смешанным со страхом, исподлобья она разглядывала моряка.
По первому стакану выпили молча.
Быстро освоившись, Тимошкин вынул карманное зеркальце, оправил прическу и спросил:
– Чего же вы, барышня, боялись?
– И сама не знаю… Страшно одной в пустом доме.
– Это справедливо, одному везде страшно. Был со мною под городом Луганском случай… Пошли мы как-то ночью в разведку…
Рассказал случай из своей боевой жизни, потом, забавляясь, погонял в стакане клюквинку и скосил глаза на Анну Павловну:
– И хорошее жалованье получаете?
– Какое там… – махнула она рукой. – Чуть ли не каждый месяц власть меняется, в школу никто носу не показывает.
– Возмутительно, – подскочила принимавшая близко к сердцу огорчения матери Ольга и выпалила запомнившуюся газетную фразу: – Вы понимаете, без народного просвещения все завоевания революции пойдут насмарку.
– Обязательно насмарку, – подтвердил моряк. – Им, сволочам, только пьянствовать. – Он небрежно полистал подвернувшийся под руку учебник геометрии и спросил: – Учитесь?