Артем Веселый – Россия, кровью умытая (страница 50)

– В школе почти всю зиму занятий не было, дома с мамой немного занимаюсь…

Моряк горестно вздохнул:

– А я вот шесть годов проучился в гимназии, арифметики не понимаю, надоело. «Отпустите, – говорю, – мамаша, на военную службу». «Не смей, дурак», – отвечает мне мать. Я не послушался и убежал во флот, скоро чин мичмана получу, я отчаянный…

Заложив руки в карманы широченного клеша, Тимошкин прошелся по комнате и остановился перед поразившим его внимание портретом старика в холщовой рубахе:

– Папаша?

– Нет, это писатель Толстой, – ответила Ольгунька, и в глазах ее вспыхнули веселые огоньки.

Со скучающим видом моряк подошел к глобусу и крутнул его: замелькали моря и материки.

– Где же тут мы находимся?

– Олечка, покажи.

Ольга остановила крутящийся, загаженный мухами шар и повела пальцем:

– Вот вам Европейская Россия, вот Украина, Кавказ…

– Вы там были?

– Где?

– Ну, в этой, как ее?.. Европейской Украине или хотя бы на вершине горы Казбек?

– Нет, не была.

– Не были? – удивился моряк и с сожалением посмотрел на нее. – Ваша молодая жизнь кошмар-комедия… Нынче живем, резвимся, а завтра, представьте, подохнем и ничего не увидим… Хотите, дам я вашей судьбе чудесное решенье?

Ольга вопросительно посмотрела на мать.

– Едемте со мной, – продолжал Тимошкин, приглаживая торчащие непокорными вихрами рыжие волосы. – У нас интересно: пища привольная, в мануфактуре или в чем другом недостатка не будет…

– Товарищ, чай простыл, – сказала Анна Павловна. – Иди, Оленька, тебе спать пора.

Дочь встала, поклонилась гостю и ушла за перегородку в отцов кабинет, где спала на диване.

Тимошкин поговорил еще немного о политике, о зверствах немцев и умолк – стало скучно болтать со старухой.

На огонек забрели новые гости.

Дверь заходила под нетерпеливыми ударами.

Анна Павловна, оправив трясущимися руками платок, вышла.

Моряк заглянул в комнатушку.

Ольга сидела на письменном столе, при появлении матроса вскочила.

– Вы… Вы?.. Что вам?

– Пойдем, барышня, гулять – на улице весело.

– Я?.. Нет, поздно… Слышите, там кто-то ломится? – Побуждаемая желанием защитить мать, она метнулась к двери.

Тимошкин схватил ее за руку, рывком привлек к себе и поцеловал в пылающую щеку.

Она закричала не своим голосом, когтями ободрала ему морду и выскользнула из объятий.

– Барышня…

– Нахал… Убирайся сию же минуту! – Она терла щеку, точно обожженную.

Тимошкин, выкатив помутневшие глаза и бормоча что-то невнятное, пошел вокруг стола.

Она загородилась креслом.

В дверях показались рожи.

Резко вскрикнула ударенная кем-то мать.

Ольга, не помня себя, бросила в матроса чернильницей, грудью ударилась в жиденькую оконную раму и в звоне стекла выпала в сад.

Моряк выпрыгнул за ней, перемахнул забор и, споткнувшись, растянулся на дороге.

Проходивший по улице Галаган поднял его и поставил перед собой:

– Откуда сорвался?

– Годок, не видал: не пробегала такая курносая, губы бантиком?

– Не догонишь, далеко ушла.

Галаган разглядел Тимошкину залитую чернилами рожу, но в темноте принял это за кровь.

– Ранен?.. Чем это она тебя шарахнула?

– Ну, ее счастье, что убежала… Все равно покалечу задрыгу, не уйдет от моей мозолистой руки.

– Брось, братишка, и хочется тебе с бабой возиться? – стал его Галаган успокаивать. – Пойдем со мной.

– Куда?

– Дело есть.

– Ящерица поганая, да я ж ее… Дело, говоришь, есть?.. А ты из какой роты?.. Чего я тебя не признаю?

– Сыпь за мной, потом разберемся.

Скоро они выбрались за станицу. У мельницы покуривали и негромко переговаривались четверо; пятый спал, свернувшись на бричке. Все расселись на две брички и погнали к станции.

В штабном вагоне сеялась полутьма, моталось пламя одинокой свечи, на столе шелушились хлебные крошки. Стены были увешаны картами, похабными карикатурами, оружием и одеждой уже полегших спать членов штаба. Спали они на ящиках со снарядами и взрывчатыми веществами, которыми было занято полвагона.

– Вставай, поднимайся, братва! – гаркнул Галаган, вбегая. – Встречай делегацию…

Тимошкин еще раньше смекнул, что попал не в свою… Пожимая руки членам штаба, он с тревогой спрашивал:

– Отряд?.. Черноморцы?.. Давайте соединяться.

– С какого корабля?

– С «Гангута». Балтик.

– К порядочку, – постучал Галаган по столу. – Товарищи, вы привезены сюда на боевое совещание… Дело такого рода… Отряду вашему отведены в станице квартиры, выставлено угощение, уважены все ваши партизанские требования…

– Давайте соединяться! – шумнул опять Тимошкин.

Галаган помялся, подыскивая подходящие слова, и снова заговорил:

– Пришли вот ревкомовцы, жалуются… Я им и поверил и нет… Дай-ка, думаю, сам разведаю… Мало ли у нас впопыхах творится дурости, но… Сам пошел и разведал… Откуда вы столько громщиков и шпанки понабрали?

– Мы, товарищ…

– Такую шатию надо разоружить, – продолжал он, – силы у меня хватит. Силой своей, безо всяких заседаний, мог бы всех вас по станице выстелить, но… – он возвысил голос, – зачем ненужную и лишнюю кровь лить?..

– Мы ж, товарищ дорогой, невинные…