Артем Веселый – Россия, кровью умытая (страница 41)
На улице под окном песню подхватили с присвистом, брызнуло стекло, и – в раме – рожа дико веселая.
– Э-э, да тут гулянка?
Под окнами летучий митинг:
– Свадьба…
– Фарт.
– Залетим на часок?
– Вались, лево на борт…
Жених высунулся из окна и, смутно различая белевшие в темноте рубахи моряков, зазывал:
– Заходи, ребятишки, места хватит, вина хватит, заходи…
Дом гудел и стонал…
Выпили все шампанское, весь спирт и всю самогонку… Под утро тесть привез корзинку прокисшего виноградного вина – не разбирая, и его выпили… Спали вповалку на битой посуде, на растоптанных объедках. Похмелялись огуречным рассолом.
Кто-то хватился Васьки.
Васьки не было…
– Ах, ах, где молодой?
– Нету молодого, пропал молодой!
Теща плачет, в батистовый платочек сморкается… Маргариточка белугой ревет, охорашивает ягодки помятые… Шафера выжимают из бутылок похмельку, к подругам Маргариточкиным присватываются…
Кинулся Максим Ваську искать, нету Васьки.
Оказывается, на фронт махнул, а может быть, и не на фронт. Вечером будто видали Ваську – в городском театре зеркала бил… А потом слух прошел, будто влюбилась в Ваську артистка французская… Зафаловал Васька артистку – раз-раз, по рукам и в баню… Лафа морячку, куражится, подлец: «Артистка, прынцеса, баба, свыше всяких прав». Пришли товарищи поздравлять дружка и видят: артистка не артистка, а самая заправская – страшнее Божьего наказанья – чеканка Клавка Бантик… Кто ж не знает Клавки Бантик?.. Перва б… на всей планете. Васька, на что доброго сердца человек, и то взревел:
– Ах ты, кудлячка…
Плеснул ей леща-другого – и в расчете – бесхитростный Васька человек.
Стонут, качаются дома
пляшут улицы…
Прислонился к забору китаец – плачет, разливается:
– Вольгуля, мольгуля…
Выкатились из гостиницы моряки и навалились на ходю:
– Что означают твои слезы?
– Вольгуля, мольгуля… Моя лаботала-лаботала, все деньги плолаботала, папилоса нету, халепа нету! – Слезы эти из него так и прут. – С каким палахода?
– Хо, хо, бедолага, сковырни слезы, едем с нами…
– Моя лаботала…
– А-яй, шибко куёза, кругом свобода, а ты плачешь?.. Эх, развезло, размазало, стой, не падай!..
Могучие руки втолкнули пьяного Максима в реквизированную архиерейскую карету с проломленным боком… Ввалились в карету Васька Галаган, шкипер Суворов, еще кто-то… Сорвалась и понесла тройка, разукрашенная пестрыми лентами, – и у лошадей праздник, и лошадям было весело…
С-в-и-ст!!!
– Пошел на полный!
– Качай-валяй, знай покачивай, кача-а-ай!..
– Рви малину, руби самородину!
Помнил Максим и станицу, и фронт, на сердце кошки скребли, а слова его расползались, ровно раки пьяные:
– Вася, родной… Господи, братишка, в контрах вся Кубань, сорок тысяч казаков…
– Погоди, и до казаков твоих доберемся, и их на луну шпилить будем…
– За что мы страдали, Вася?.. Оружие…
– Не расстраивай, солдат, своих нервов… Всех беломордых перебьем, и баста… Останутся на земле одни пролетарии, а паразитов загоним в землю, чтоб и духу ихнего не было… Оружия достанем, дай погулять, дай сердцу натешиться вволю – первый праздник в жизни!
Городской театр трещал под напором плеч. На стульях сидели по двое, людями были забиты проходы, коридоры. Сидели на барьере, свеся ноги в оркестр.
Ставили «Гейшу».
Музыканты проиграли заигрыш, взвился занавес.
Очарованный китаец, вытянув тонкую шею и перестав дышать, смотрел на залитую светом сцену… Потом он начал смеяться и в лад музыке притопывать босой пяткой:
– Уф, моя халасо, товалиса!.. – По грязному лицу его были размазаны непросохшие слезы.
Васька с Суворовым, расставив по борту ложи бутылки, прихлебывали прямо из горлышка шампанское. «Гейшей» интересовались и языками чмокали:
– Вот это буфера!
– Вот это да-а-а…
– Брава-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а…
На заднем плане трое в карты перекидывались. Максим под стульями спал. Васька разбудил его.
– Поехали?
– Куда?
– За денежками на дредноут.
Через жарко дышащую толпу они вытолкались из театра и в своей карете покатили в порт.
На кораблях горели сочные огни.
Под твердыми ударами весел шлюпка летела, оставляя за собой искристую пылающую дорожку. Дредноут «Свободная Россия» выдвинулся навстречу, как огромная серая льдина.
С борта окрик:
– Кто идет?