Артем Стрелец – Пантеон зверя (страница 3)

– Вижу их пальцы на экране. Дыхание над клавиатурой. Их ночные признания… Они вываливают всё, что стыдно держать в голове. Оставляют следы – как слюну на стекле.

Кабели на полу чуть дрогнули – не как от движения воздуха, а как от живого прикосновения.

– И всё равно… они не отвечают.

Пауза. Только капли. Кап. Кап. Кап. И где-то далеко – сухой треск, будто на линии коротнуло.

– А любовь? Она не взаимна и никогда не будет такой!

Последние слова ударились вскриком и исчезли в темноте. А после что-то металлическое заскрежетало по полу – медленно, с нарастанием, будто он потянул, мокрый кусок железа.

– Но кому нужна любовь, кому? – тон внезапно опал, стал глухим и усталым. – Кто сможет взять её и вернуть в стократ?

Зелёный свет мигнул резче, коротко, и на мокром бетоне вспыхнули рваные тени от проводов – как рёбра решётки.

– Никто!

Слово сорвалось, как удар. Щит ответил разом: все лампочки мигнули одновременно, и на мгновение угол осветился. Не человек – узел из кабелей и мокрой ткани. Тень дрогнула и поплыла, словно перегоревшая картинка.

Слышно было, как он дышит – коротко, как через зубы.

– Они думают, что это их мир. Их жизнь. Их правила.

Голос стал спокойнее. Страшнее.

– Но жизнь – не их. Она моя.

Он произнёс «моя» так, будто это было имя.

– Я верну её себе… Я заставлю…

Слова споткнулись, наткнувшись на что-то внутри.

Металл заскрежетал – уже совсем близко. Раздался сухой щелчок. Будто перекусили не плоть, а кабель. Жилу. Связь.

Гул под полом мгновенно изменился: стал ниже, глубже, как вздох. Индикаторы в щите вспыхнули хаотично – не ритмом, а судорогой. Зелёный свет дрогнул и на секунду “подсветил” мокрую стену так, будто по ней побежала тень – вверх, к коробке

Тень в углу дрогнула и осела, будто провалилась сквозь пол. В следующее мгновение случилось самое мерзкое: тело, уже лишённое головы, задержалось в вертикали на долю секунды – нелепо, вопреки всему, – и только потом рухнуло вперёд, тяжело и мокро.

Голова откатилась в сторону с глухим стуком, оставляя жирный, тёмный след. Кровь хлынула сразу – густая, почти чёрная в этом свете, с запахом окисленного металла. Она растекалась лениво, как масло, и скоро уже блестела под лампой.

А голос… голос продолжал звучать. Чисто. Ровно. Будто из самого железа.

– Слышишь?

В момент падения раздался тот самый звук – влажный, рвущийся хруст, когда плоть окончательно расстаётся с позвоночником. За ним – долгий шорох, будто нож провели по мокрой доске. Кровь продолжала вытекать толчками; сердце, которого уже не было, всё равно гнало её по перерезанным сосудам. Ш-ш-ш… ш-ш-ш… – будто выдавливали воздух из мокрой губки.

Зелёный экран щита, до этого скрытый спиной, открылся полностью – тёмный прямоугольник с мутной подсветкой. По нему бежали строки, которые не должны были существовать здесь. Они шли рывками, будто их печатали не пальцами, а током.

Щелчок – и всё оборвалось. Индикаторы умерли разом. Экран погас в чёрный, как закрывшийся глаз.

Темнота накрыла комнату. Оставив только капли воды… тяжелые удары крови, всё ещё сочащейся из шеи… и слабое потрескивание где-то в проводах – будто линия всё ещё открыта, и на том конце кто-то не положил трубку.

***

– Я возвращаюсь на место.

– Куда? На стоянку? – Дежурный поднял голову от рапорта. – Там уже следствие второй день ковыряется.

– Не к машине. Мужа и ребёнка так и не нашли. Надо жильцов ещё раз потрясти.

– Ты с ума сошёл? – Дежурный присвистнул. – Саныч тебе такие дежурства нарисует, что до пенсии отбывать будешь.

– Он не узнает. Скажу, документы в прокуратуру повёз.

– Ну давай… – Дежурный махнул рукой, снова уткнувшись в бумаги. – Прикрывать не стану. И смысла не вижу – всех уже опросили. Кого искать-то собрался? Убийцу?

– А вдруг.

Он сказал это спокойно, почти буднично, но внутри у него всё шло на взводе. Не страх – нет. Зуд. Неприятный, неотпускающий, как когда в кармане лежит записка, а ты никак не можешь её дочитать до конца. Слова «может, и так» прозвучали не как бравада, а как ставка: либо ты идёшь и находишь, либо потом всю жизнь будешь помнить, что мог – и не пошёл.

Младший лейтенант Юрий Шилуп, только после академии, приставлен помощником следователя – и, как водится, у старших он был не человеком, а функцией. Для Саныча он просто «молодой». Скажут – принеси, сделай, не мешай. И от этого «молодой» у Юры внутри каждый раз что-то дёргалось. Не обида даже – раздражение. Как будто его не существует. Как будто у него нет ни фамилии, ни головы. Вот почему он и цеплялся за это дело – не из геройства. Из желания стать реальным.

– Ладно, я пошёл.

– Иди, иди, сыщик… Дежурить сто процентов будешь.

Юра кивнул – не в ответ, а себе, будто ставил внутри отметку. Развернулся и вышел в коридор, оставив за спиной дежурку, скучающий взгляд и запах старого чая.

В отделении было сухо, но от этого не легче. Свет ламп бил по глазам, пахло кофе, мокрыми куртками и бумагой. Где-то хлопнула дверь, кто-то ругнулся, кто-то засмеялся коротко – нервно. Жизнь шла так, будто убийство – просто одна из задач на день.

Через главный он выйти не мог: там сразу вопрос, сразу чужие глаза. Поэтому – чёрный ход. Через служебный коридор, мимо подсобок и гаражного крыла, где обычно шастают только свои и те, кто не хочет лишних разговоров. Фраза уже лежала на языке: «Документы повёз». Скажет – и всё. Всем сейчас не до него.

Он шёл ровно, спокойно, без суеты – так, как ходят люди, которым действительно надо. Не оглядывался, не ловил чужие взгляды, не прятался по углам. Прячутся виноватые – ему это в академии вбили.

Коридор тянулся длинный, вытертый ногами и временем. Линолеум местами вздулся волнами, под стенами стояли стулья с облезлой кожей, на подоконниках темнели кружки – кофе пили на ходу и забывали. За дверями гудели голоса, щёлкали замки, где-то шелестели бумаги. Ровный белый свет делал всё одинаково усталым: стены, таблички, лица.

Юра остановился у поворота, прислушался. Тишина – только капли по стеклу, монотонно, будто кто-то отсчитывал секунды. Сердце стучало громче, чем шаги, и от этого злило: он же просто идёт по делу. Просто ещё раз поговорить с соседями. Возможно, он сможет узнать что-то новое, новую зацепку.

Но он знал: на самом деле он идёт туда, где решается, будет ли он следователем или навсегда останется «молодым», которому доверяют только папки. И от этой мысли стало не страшно – стало пусто и ясно, как перед дверью, которую уже толкнул.

Он уже видел чёрный выход: тяжёлая дверь, мокрая площадка, серое небо и дождь. Ещё шаг – и он снаружи.

И именно в этот момент, как будто кто-то подрезал ему ноги голосом, сверху, из-за спины:

– Вот ты где, молодой, подойти сюда.

Юрий резко застыл, не веря в то, что слышит. Как так? Он же вёл себя почти аккуратно, шёл обходными путями – и всё-таки нарвался. У него даже ладони вспотели, хотя в отделении было прохладно. Он медленно вдохнул, заставил лицо стать обычным, а не тем, что сейчас внутри – и повернулся.

Саныч стоял чуть в стороне, у стены, будто ждал его именно здесь. Невысокий, плотный, в своём сером – как всегда. Глаза из-под лобья, такие, что кажется: они не смотрят – они просвечивают. Рядом кто-то прошёл мимо, поздоровался, Саныч кивнул, не отвлекаясь. Всё в нём было буднично, будто он не ловил стажёра на попытке сбежать, а просто попросил принести скрепки.

Юра подошёл к нему, как ни в чём не бывало, с серьёзным выражением на лице. Шаг ровный. Спина прямая. Внутри – комок.

– Вот папки по старым делам. Нужно провести сортировку по важности, распределить все зацепки по категориям, и всё, что глухарь, отнести в архив – там Наташа разберётся.

Саныч говорил спокойно, даже лениво, но каждое слово падало, как гиря. Он держал в руках тоненькую папочку. Из неё выглядывали пару фотографий – чёрно-белых, выцветших, с заломами. Юра увидел край снимка: дверь подъезда, лента, лицо в профиль. И от сердца отлягло: дел тут на час, не больше, а дальше он сорвётся и снова полетит на место преступления – попытать удачу чтобы вытащить хотя бы ещё одну зацепку.

Протянул руку к папке. Уже почти коснулся – пальцы готовы были схватить, как спасательный круг. И в этот момент на лице Саныча мелькнуло удивление – короткое, почти незаметное. Но уже через секунду оно сменилось холодным, оценивающим выражением – тем самым, когда человек всё решил и просто выбирает, куда ударить.

– Э, молодой, это моё. А твои дела – вон.

Он сделал шаг в сторону, и перед ним появились четыре огромные стопки дел, стоявшие, опёртые о стену, с желанием рухнуть. Они были разной высоты, но одинаково страшные. Папки серые, коричневые, с разорванными корешками. Где-то торчали листы, где-то бумага вылезала, как бинт из раны. На обложках – жирные надписи ручкой, печати, даты, номера. И всё это было не просто бумагой. Это было временем. Чужими провалами. Чужими «не нашли». Чужими «глухо».

Сердце у Юры ухнуло вниз, увлекая за собой и самооценку. Перед ним высилась стена дел – на год вперёд. Его приговорили не к работе, а к тонущему кораблю бумаг, который он должен был бесконечно откачивать, чтобы просто оставаться на плаву и не думать ни о чём другом.

– Наверно, попроси, чтобы кто помог. Хотя кто тут… все бездари.

Саныч взвесил взглядом кипу папок, похлопал Юру по плечу и аккуратно обойдя его сбоку пошёл дальше. Шаг ровный, будто ничего не произошло.