Артем Стрелец – Пантеон зверя (страница 2)

Из-за ленты доносились голоса – не слова, а обрывки: «время…», «пока не трогать…», «тут след…». Где-то в стороне бубнила рация, и этот звук казался живым, будто весь двор разговаривает сам с собой.

– Эй, молодой?!

Саныч попытался всмотреться в мельтешение фигур, найти того, кого приставили, – но тот был как шлюпка в море: то покажется, то снова скроется среди спин. То мелькнёт плечо в тёмной куртке, то шапка, то рука с блокнотом – и снова ничего.

Саныч сдвинул брови. Терпение у него было, но оно не любило, когда его испытывают.

– Так мне кто-то принесёт кофе или нет?! – прокричал он басом, и, похоже, только Никитин, копошащийся у его ног, едва улыбнулся в ответ.

Он шагнул вперёд, ближе к ленте, и окинул двор взглядом – уже не как рабочее пространство, а как место, где кто-то оставил след. Дождь лизал асфальт, смывая мелочи. Вода стекала по кузову машины, собиралась в капли на краю багажника и падала вниз – ровно, методично, будто это самое обычное утро и ничего не случилось.

И от этой «обычности» становилось хуже всего.

Потому что в таких дворах всегда есть кто-то, кто видел. Всегда есть окно, за которым шторка дрогнула. Всегда есть подъезд, где кто-то задержал дыхание. И всегда есть тот, кто сделал это – и теперь сидит в сухом тепле, слушая дождь, своё лучшее алиби.

Саныч провёл языком по губам, смахнул воду с лица тыльной стороной ладони и бросил в пространство снова:

– Кофе.

– Вот, возьмите… – голос прозвучал тише, чем нужно, и какой-то неуверенный, будто его владелец заранее извинялся за то, что существует в этом холодном, мокром мире.

Саныч дёрнул головой на звук. Не сразу повернулся – сначала только глазами, цепко, по-привычному. Потом сделал шаг назад, чтобы разглядеть, кто лезет под руку в самый неподходящий момент.

– О… Тань, ты что ли?

Перед ним стояла хрупкая женщина в промокшей куртке. Волосы прилипли к вискам, щёки побелели от холода, на ресницах дрожали капли. В руках она держала пластиковый стаканчик: крышка была чуть приоткрыта, оттуда валил пар, и простой, дежурный запах кофе вдруг стал самым живым и настоящим во всём дворе.

– Да, вот, Владимир Александрович.

Она протянула стакан осторожно, двумя пальцами, будто боялась пролить и испортить ему настроение окончательно. Саныч взял его так же осторожно, за самую середину, почувствовав мгновенное тепло сквозь тонкий пластик.

Отхлебнул, зажмурился и прошептал сквозь пар:

– Что у нас? Введи в курс.

После первого глотка его лицо на секунду смягчилось – не стало добрее, а просто затихло, ушло в себя. Кофе был обжигающе горячий, и это ощущение резко, почти грубо выбивалось из общей леденящей сырости. Морось оседала на плечах, на металле машин, а у него во рту было тепло – единственное нормальное чувство за последние… сколько там, часов?

Таня вдохнула и заговорила, как докладывают – быстро, по пунктам, чтобы голос не дрогнул.

– Труп женщины. Примерно двадцать пять – тридцать лет. Обнаружен возле машины. Жильцом… мужчиной, который утром выходил на работу. Смерть наступила приблизительно между шестью и семью утра.

– Свежак…

Сказал так, что не поймёшь – то ли про кофе, то ли про труп, то ли про то, что день начинается с подобной дряни. Таня не отреагировала. Продолжила, глядя не на него, а куда-то мимо – туда, где эксперты копошились у машины под импровизированными навесами.

– Есть важная деталь, – Таня вдохнула и заговорила ровно, как по протоколу. – Смертельное ранение в область шеи. Очень точное.

Саныч на мгновение замер. Глоток будто встал комом. Он опустил стакан, чтобы пар не бил в глаза. Взгляд стал острым, узким.

– Крови на месте… почти нет. Лишь несколько капель на лобовом стекле. Эксперты берут пробы, но говорят: предварительно – кровь не её.

Саныч даже не сразу осознал.

– Совсем нет? Ни луж, ни брызг?

– Совсем.

Он выдохнул коротко, резко, как человек, которому только что сообщили нечто абсурдное.

Таня молчала. Не потому что не знала – потому что любой ответ звучал бы одинаково чудовищно. Саныч молча посмотрел на машину так, будто она сейчас должна была заговорить.

– А где мой стажёр? – рявкнул он внезапно, обернувшись к стоянке. – Эй, молодой?!

Он крикнул в сторону толпы – туда, где мелькали куртки, перчатки, штативы. В ответ – лишь шёпот дождя по крыше и чей-то далёкий голос в эфире. Никто не отозвался.

Таня сглотнула и, словно боялась, что он догадается сам, выдавила следующее – сухим, казённым тоном, на который только была способна.

– Ещё один момент… Предварительно, в машине был ребёнок. Саныч повернул голову так резко, что хрустнула шея.

– Ребёнок? – переспросил он. – А почему «был»?

Слово «был» зацепило его, впилось, как крюк. Он развернулся к Тане всем корпусом, и в глазах вспыхнуло то самое – холодное, сфокусированное, отчего у других следователей ёкало внутри. Потому что когда у Саныча такой взгляд – он уже видит цепочку, а она ведёт туда, куда лучше бы не заглядывать.

– Есть косвенные признаки. На заднем сиденье – чек от покупки подгузников, упаковка влажных салфеток. Детское кресло, ремни перекручены, как будто его снимали второпях. На коврике сзади – крошки и липкое пятно, похожее на сок, и тонкий светлый волосок, не взрослый: мягкий, пушистый.

– Следы? Отпечатки?

– Пока ничего. Но… – Таня замялась, подбирая слова. – На переднем пассажирском сиденье лежит шарф. Женский. Сложен неестественно аккуратно. Похоже, его сняли уже после… убийства.

– Муж?

– По документам замужем и живет на этой улице третий дом, вон за той площадкой.

Саныч перевёл взгляд с «Форда» на девятиэтажный дом.

– Мужа проверить в первую очередь.

– Уже занимаемся.

– Что по жильцам?

– Ничего существенного. Опрашиваем, но пока глухо. Как всегда.

– Как всегда, – безэмоционально повторил он.

Он допил кофе одним долгим глотком, будто это была не жидкость, а необходимая процедура. Потом протянул Тане пустой, смятый стаканчик.

– Ладно. Пойду смотреть. Вот, возьми. Спасибо, Таня, выручила.

Она взяла стакан. Её пальцы покраснели от холода, и пластик тихо скрипнул.

Саныч резко отвернулся и рявкнул снова, уже в самую гущу, в дождь, в сторону чёрной машины:

– Молодой!

И пошёл – к этой мокрой «морде» автомобиля, возле которой копошились люди, пытаясь вытянуть из молчаливого железа ответ, который оно отдавать не хотело.

1

Подвал начинался ещё на лестнице – сыростью, которая липла к одежде, и холодом, который не бодрил, а медленно выедал изнутри. Внизу пахло мокрым бетоном, ржавчиной и старой пылью. Где-то капала вода – размеренно, будто кто-то считал время. Капля падала и раскалывалась о трещины на полу, разлетаясь мелкой дробью.

Комната внизу была почти пустая: голые стены, местами обвалившиеся, и груда тёмных камней у одной из них – словно здесь что-то выломали изнутри и бросили, не убирая. Воздух стоял густой, тяжёлый, с металлическим привкусом – не просто плесень и гниль, а что-то перегретое, выдохшееся, давно выжженное током.

В дальнем углу, ближе к стене, находилась фигура. Ее словно поддёргивало – не судорогой, а рывками, как если бы её держали на невидимой леске. Ладонь упиралась в мокрую стену, пальцы были растопырены, и по ним стекала вода – ровно, как по изоляции на проводе.

Где-то за стеной – или под полом – негромко гудело. Не вентилятор, не труба. Гул был ровный, машинный, и от него хотелось сжать зубы. По полу тянулись тёмные жилы кабеля: уходили в трещины и возвращались обратно, переплетаясь, как корни. На конце одного торчал обломанный разъём – пустой, мокрый.

И тогда стало ясно, откуда берётся зелёный свет. Он шёл не от лампы. Он жил за спиной фигуры – в щите на стене, вскрытом грубо, с выдранной крышкой. Индикаторы мерцали редкими, неправильными вспышками, как пульс. Иногда они мигали не вместе, а по очереди – будто кто-то набирал сообщение. Слишком медленно для автоматики. Слишком осмысленно для железа.

Фигура наклонилась ближе – и вместе с её движением в углу проявилось лицо. Не полностью. Намёк: впадина, линия скулы, мокрый блеск глаз. А потом – снова ничего, только голос.

– Почему те, кто интересен нам, не интересуется нами?

Слова прозвучали как скрежет по металлу, влажный и ржавый. Они висели в воздухе, смешиваясь с каплями, падающими в темноте.

– Я всё вижу. Каждый вздох. Я знаю их лучше, чем они сами себя.

Он говорил – и индикаторы в щите подрагивали в такт. Три коротких вспышки. Пауза. Две длинных. Словно кто-то отвечал из глубины сети.