Артем Стрелец – Пантеон зверя (страница 4)

Юра так и остался с протянутой рукой. В горле встал ком. На языке – привкус медной злости.

– Сука, – вырвалось у него тихо, в зубы.

Сказал почти без звука, чтобы никто не услышал. И всё равно почувствовал: будто это слово прилипло к стенам и теперь будет висеть рядом, пока он не начнёт таскать эти папки.

Он посмотрел на выход. На дверь. На серый квадрат улицы. Дождь там продолжал идти – спокойно, будто ему всё равно.

А ему было не всё равно.

Быть «молодым», как называл его Саныч, всегда обидно, но – поручения не выбирают. Внутри поднимается злое, горячее, почти детское: «почему опять я». Хотелось швырнуть первую папку в коридор, хлопнуть дверью и уйти туда, где мокрый асфальт, лента, следы, где всё настоящее и пахнет не бумагой, а делом.

Но он не швырнул. Не хлопнул. Только выдохнул. И поймал себя на знакомом ощущении: внутри вспыхнул лёгкий огонёк – тот самый, что появлялся у него в моменты, когда проще всего сдаться. Он с детства так делал: любую гадость превращал в испытание. Не в наказание – в поединок. Выдержишь – станешь крепче. Сломаешься – значит, не твоё. И это упрямое «я смогу» держало его лучше любого приказа.

Злость сменилась азартом, перетекла в дело. Он подхватил первую стопку, аккуратно прижал к груди так, чтобы остальные не поползли, и понёс в свой кабинет.

Несмотря на то, что он был «молодым», ему почему-то выделили отдельный небольшой кабинет, чему он был искренне рад. Клетушка: стол, два стула, шкаф, окно, которое вечно запотевало, и батарея, греющая через раз. Но это было его. Здесь не проходили мимо каждые пять секунд. Здесь можно было закрыть дверь и на время забыть про коридор, про Саныча и его вечное «молодой».

Юра поставил первую стопку на пол, вторую – рядом, третью – у стены, четвёртую – к шкафу. Кабинет сразу стал меньше. Он огляделся и усмехнулся: проход к столу ещё есть – значит, жить можно.

– Ну что, – пробормотал он. – Опыт – он везде опыт.

Работал по простой схеме, как учили: самое старое – влево, ближе к сегодняшнему – вправо. Потом – по годам, дальше – по месяцам. Внутри каждого дела – короткая отметка: что было, что нашли, что потеряли, где заглохло. Пальцы быстро привыкли к бумаге: шершавые обложки, тонкие листы, скрепки, цепляющие ноготь, пятна кофе на протоколах, чужие подписи – размашистые, уверенные, и чужие – дрожащие, будто человек расписывался под собственным провалом.

Поначалу он пытался читать заголовки: взгляд цеплялся за слова. «Кража». «Разбой». «Без вести». «Смерть при неустановленных». Потом понял: если начнёт вникать в каждое, утонет. Здесь надо сначала навести порядок, а уже потом смотреть.

На это ушло примерно два часа. Теперь у него почти не было прохода к столу и к двери. Всё было утыкано папками. Бумажные стены выросли вокруг – как город из чужих ошибок.

Юра потёр шею, выдохнул и принялся раскладывать всё по годам и месяцам. Ещё пару часов – и уже можно было почти на ощупь сказать, где какое дело лежит. Стопки стояли вокруг стола и вдоль стен: от самого старого до самого свежего. И чем свежее – тем тоньше папки, тем меньше в них бумаги, тем больше в них пустоты. Пустота всегда приходит быстро.

Он с надеждой протянул руку к самому свежему делу. Пальцы заранее хотели увидеть знакомые слова: «стоянка», «женщина», «шесть-семь утра». Хотели вернуться туда, к мокрому асфальту, к странной чистоте, к пустым местам, где должны быть следы.

Он вытащил папку, раскрыл – и сразу понял: не то. Не убийство на стоянке, а поножовщина двух соседей после распития горячительного. Звучит просто, но два трупа почему-то всегда превращают «просто» в вязкое и грязное. Простые дела бывают простыми только в заголовке.

Закрыл глаза на секунду и откинулся на спинку стула. Провёл ладонью по лбу, снимая пот, тяжело выдохнул. Работы ещё – вагон, а азарт никуда не делся. И это было хорошо: значит, дожмёт. Значит, сделает. А потом… потом вернётся туда. К тому месту. К тому делу.

Он сам не заметил, как мысленно снова оказался на стоянке. Чёрный «Форд» под дождём, лента, мокрый асфальт, чужие голоса – и ощущение неправильности, которое сидит под кожей и не даёт дышать. К телу – не взглядом, не ради картинки, а как к пункту в уравнении: что здесь должно быть, а чего нет. К детскому креслу. К шарфу на сидение. К приоткрытой двери.

Всё это ворочалось в голове обрывками, кадрами, холодными вспышками. Мозг делал своё: складывал куски в схему. Что было. Чего не было. Где провал. Где упущение. Где смотреть ещё. Он будто накладывал один слой на другой, встряхивал – и снова накладывал, пока не оставалось лишнего.

И тут его кольнуло.

Не громко. Не красиво. Просто – как иглой под ребро. Он замер, не дыша, и понял: вот оно. То самое, из-за чего его тянуло обратно с самого начала. Не машина. Не лента. Не дождь.

Соседка.

Он открыл глаза.

– Точно, – сказал он вслух и посмотрел на папку в руках.

Он смял угол обложки пальцами и тут же отпустил, словно боялся оставить на бумаге свою злость.

– Она знает больше, чем говорит… Мне надо туда. Как можно быстрее.

Ему вообще нравилось проговаривать мысли вслух. Так они становились не туманом, а линиями. Он всегда так делал – ещё в общаге, за что его и прозвали «шиз». Юра не обижался. Главное – это работало: слова вытягивали из головы то, что уже сложилось, но ещё не оформилось.

Он резко оттолкнул стул и оглядел кабинет. Бумаги. Папки. Работа – только разложена, а внутрь ещё надо лезть, сортировать, читать, сопоставлять. Но теперь его вела не дисциплина. Его вела интуиция – та самая, за которую здесь не любят. И всё же именно она сейчас тянула его туда, куда он собирался с самого утра.

Натянув куртку, вышел из кабинета. Шёл быстро, без суеты, с тем спокойствием, которое приходит, когда решение уже принято.

И даже если Саныч встанет на пути, раскинув руки, он всё равно пойдёт.

Потому что если он не пойдёт сейчас – это «потом» станет вечным.

2

– Я ведь только трубы проверить…

– Говорили. Дальше.

Мужчина, лет под пятьдесят, в убитой куртке, дёрнул плечом, будто ему холодно стало не от подвала, а от вопросов.

– Ну… прихожу, а там… – он сглотнул, облизал сухие губы. – Там такое… Слева, возле проводов. Сначала подумал – мусор какой-то, мешок. А потом… понял. Кровь. Я… я чуть не выронил фонарь, честно. Кошмар. Это как… как будто он сам… – он запнулся и не договорил, словно не смог выговорить.

Следователь не моргнул.

– Что еще заметили? Шаги? Голоса? Может, кто-то выбегал?

– Да какие шаги… Я как вкопанный стоял. Даже пошевелиться не мог. Потом как-то само… полицию набрал. Всё помню, но будто в тумане. Никого не видел. И… и никто сюда просто так не попадёт. В подвал я один хожу. Ключи… – он снова сглотнул и сказал уже тише: – ключи у меня. Только у меня.

Он произнёс это и словно пожалел. Повернулся на стоявшего рядом полицейского – и тот посмотрел на него иначе: взгляд прямой, тяжелый.

– Только у вас?

– Да… – выдавил мужик и побледнел ещё сильнее.

– Хорошо. И вы утверждаете, что неделю сюда не спускались?

– Точно неделю! Нинка подтвердит. Она меня пилит каждый день: «алкаш, сходи, посмотри, напора нет, там, наверное, всё прогнило». Вы у неё спросите, точно спросите. Я не спускался.

– Спросим. Где её найти?

– Второй подъезд, первая квартира справа, первый этаж.

Следователь закрыл блокнот, не переставая смотреть с прищуром. Не моргая. Мужчина стоял, как на суде: пузо выдавило ремень, лицо заплыло, а в глазах уже не страх – обречённость. Он понимал: попал. Ключи у него – и это слово теперь будет висеть рядом с ним, как бирка.

Пауза. Короткий кивок: проверить. Никаких резких движений, убрал блокнот во внутренний карман, поправил перчатку, и только тогда отлип от мужчины, как от неудобного доказательства, которое пока рано трогать.

Резко развернувшись он отошёл от еле живого сантехника и направился к группе, которая в полумраке подвала суетилась вокруг тела. Фонари резали темноту тонкими лучами, метались туда-сюда, выхватывая мокрый бетон, провода, ржавые крепления на стенах. Всё выглядело так, будто подвал сам не хотел показывать, что у него внутри.

– Ничего особенного. – сказал следователь. – Пришёл, увидел, сообщил. Ключи от подвала только у него. Думаю, возьмем его в разработку. Может, что и всплывет. Но, думаю, не наш. Он скорее сопьется от страху, чем руку на кого поднимет. Саныч стоял чуть в стороне. Стаканчик кофе в его руке здесь был чужим. Слишком тёплым. Он не торопился, но глаза работали: цепляли мелочи, сверяли их с тем, что уже было в голове.

– Хорошо… – протянул он, не отрывая взгляда от пола. – Хорошо.

Справа от него стояла Татьяна – с папкой, прижатой к груди, будто та могла защитить. Она смотрела вниз не моргая, считывая детали по чужим движениям: кто где присел, кто что поднял, где задержался луч фонаря. Как будто пыталась угадать ответ раньше, чем его назовут.

– Похоже, это муж убитой, – произнесла она тихо. – Долго искать не пришлось.

Саныч медленно повернул голову.

– А ребёнок?

– Ничего, – сказала Татьяна и тут же поправилась, потому что «ничего» прозвучало слишком пусто: – Ничего нового, Владимир Александрович. Ищем.

Он смотрел на неё секунду – ровно столько, чтобы стало неуютно всем вокруг.

– Плохо ищете, Татьяна. К вечеру – доклад. Нет – подключай всех?