Артем Савенков – Сказочник (страница 2)

Он долго вглядывался в это лицо, как в лицо незнакомца, с которым когда-то учился в одном классе. Потом перевёл взгляд на строку.

Морозов Филипп Александрович.

Имя, отчество, фамилия - всё на месте. Всё казённое, как приговор, и всё - его. Филипп. Он даже мысленно произнёс это вслух, в тишине комнаты, и слово прозвучало как пароль, который давно не называли.

Дальше шла дата рождения. Он всмотрелся в цифры, как в чужой шифр. Потом, не доверяя глазам, стал пересчитывать на пальцах - по-детски, медленно, будто в уме не хватало места для простого вычитания.

Тридцать четыре. Скоро - тридцать пять.

Своеобразный юбилей. Полукруглая дата, за которую положено пить, звать гостей, говорить тосты. Но он тут же понял: это будет просто день. Обычный. Как все. Даже не вспомнит, возможно. Потому что о нём никто не знает. Никто не позвонит, не спросит, не соврёт, что спешит поздравить.

Он не ждал торта. Не ждал гостей. Не ждал даже эсэмэс. Всё это осталось где-то в той версии жизни, где дни рождения имели вкус. Здесь, в этой комнате, где не горела лампа и не было часов, возраст был не праздником, а пометкой на полях судьбы: «продолжает существовать».

Он закрыл паспорт. Убрал в ящик. И, как это бывает с документами, на секунду почувствовал, что не он владеет паспортом, а паспорт - им.

В животе урчало. Глухо, протяжно, как в пустой трубе, по которой гоняет воздух ветер. Раньше этот звук заставил бы его вскочить, натянуть куртку, выйти на поиски - любой еды, хоть хлеба, хоть кипятка, хоть пакета лапши, завалявшегося в подкладке. Теперь он слушал это урчание, как слушают шум соседей: нехотя, без раздражения, почти не замечая.

Голод стал неотличим от фона. Он больше не был потребностью - скорее, напоминанием, что тело ещё живо. И это было даже не грустно. Просто факт.

В дверь постучали. Даже не постучали - толкнули. Раз, другой, и дверь распахнулась, потому что замок давно умер своей смертью, а чинить его было незачем: всё, что можно было украсть, уже украдено, всё, что можно было бояться, - уже случилось.

В комнату вошёл мужчина лет за пятьдесят. Пьяный, но не шатающийся - пьяный той особой, почти торжественной пьяностью, которая держит человека в вертикали, но выключает из него всё лишнее. Одет он был странно: потрёпанные брюки, грязная рубаха, а поверх - пиджак, тоже видавший виды, но всё ещё помнивший, что когда-то был частью чьего-то приличного гардероба. На голове - кожаная кепка, севшая так глубоко, что казалось, будто она вросла в череп.

В руке он держал пакет. В пакете - три полторашки. Жидкость была прозрачной, как вода, но герой знал: это не вода. Это спирт. Тот самый, что продавали неподалёку, на районе, из-под прилавка или с рук, - не спрашивая документов и не объясняя состава. Из чего он был сделан, не знали даже те, кто его пил. И знать не хотели. Главное - вставляло. Да так, что периодически кто-нибудь в общежитии не просыпался. Но алкаши относились к этому философски. Как викинги - к смерти в бою. Для них это был не позор, а судьба. Пасть в битве со спиртом - значит, умереть с мечом в руке. И никто в этих стенах не смотрел на такое презрительно.

Кроме спирта, в пакете угадывались контуры: паштет, консерва - что-то ещё, схваченное второпях на мусорке или стянутое с нижней полки магазина, где камеры не достают. Всё это лежало в пакете, как трофеи после нехитрого набега.

Мужчина сделал два шага в комнату, огляделся - не испуганно, а скорее по-хозяйски, как человек, который ищет нужную дверь в длинном коридоре бреда. Понял, что не туда. И молча закрыл дверь. Без злобы, без удивления. Как будто комната номер триста семнадцать была не его остановкой.

Герой проводил его взглядом. Он не пошевелился. Для него это не было событием. Такое случалось не впервые. Дверь без замка давно стала не дверью, а проёмом, в который заходят ошибки, запахи, случайные люди - и уходят, не оставив следа.

Он снова уставился в потолок. Урчание стихло. Стало тихо. Только где-то внизу, у выхода, хлопнула дверь - и снова стало слышно, как за стеной кашляет первокурсник.

Герой знал: скоро начнётся пьянка. Не «возможно», не «если», а именно - скоро. Таков был ритм этого места, его пульс, его подкожный календарь. После того как в дверь заглянул гонец со спиртом, в общежитии наступало особое время - короткое, как промежуток между вспышкой и громом. По коридорам начинали двигаться тени, хлопали двери, с кухни доносились звуки, похожие на подготовку к ритуалу.

Через тридцать, может, сорок минут всё будет готово. Алкоголь польётся, голоса станут громче, а лица - проще. И тогда можно будет прийти. Не как гость, не как свой - а как тот, кого не замечают.

Он так питался в последнее время. Не просил. Не садился за стол с видом равного. Он появлялся в самый разгар, когда алкаши уже не очень понимали, кто с ними был, кто есть, а кто - вообще из другого мира. В этом тумане чужих сознаний он был незаметен, как сквозняк.

Он взял свой стакан. Обычный, гранёный, с мутными разводами от прежних возлияний. Стакан стоял на подоконнике, как предмет, который ждал своего часа. Герой сжал его в руке - не с жадностью, а с той спокойной уверенностью, с какой берут инструмент.

Вышел в коридор. Прошёл на кухню.

Там уже гудело. Человек пять, может, шесть. Кто-то сидел на табурете, кто-то - прямо на столе. На газете - нарезанный хлеб, консервы, паштет, раскрытый так, будто его вскрывали не ножом, а нетерпением. В углу стояла та самая полторашка. Уже початая.

Он вошёл тихо. Никто не обернулся. Кто-то рассказывал историю - длинную, несвязную, с матерком на каждом повороте. Ему не мешали. Кивали, поддакивали, смотрели в стол, в стаканы, в пустоту.

Герой подошёл к столу, взял кусок хлеба, намазал паштетом. Ел стоя, медленно, почти торжественно. Потом - ложку консервы. Потом ещё хлеба. Вкус был простой, почти забытый, но именно сейчас он казался ему самым настоящим из всего, что было за последние дни.

Он налил себе спирта. Полстакана. Не потому что хотел - а чтобы войти в ритм. Поднял стакан. Кто-то заметил его, но не удивился. Так не удивляются мебели, которая вдруг оказалась рядом. Чекнулись. Он выпил. Спирт прошёл по пищеводу, как огонь, который не греет, а стирает.

Он не ответил. Налил ещё. Выпил. Второй раз не чокаясь. Внутри стало чуть теплее. Мысли потеряли резкость, как фотография, снятая не в фокусе.

Он стоял ещё пару минут, глядя на людей, которые смеялись и спорили. Они говорили о чём-то важном для них - о справедливости, о деньгах, о том, кто кого уважает. Слова падали в воздух, как листья, и так же бессмысленно оседали.

Потом он наполнил стакан до краёв. Спирт качнулся, блеснул под тусклой лампой, как жидкий туман. И он ушёл. Так же тихо, как вошёл. Никто не остановил. Кто-то даже приподнял руку - то ли помахать, то ли перекрестить.

В своей комнате он сел на кровать. Поставил стакан на пол. Посмотрел в окно. Тополя стояли неподвижно, как свидетели, которым надоело давать показания.

Он отпил ещё. И впервые за вечер подумал, что, может, завтра что-то изменится. Но тут же отогнал эту мысль, как назойливую муху.

Завтра, скорее всего, будет таким же.

Глава вторая

Точка опоры

Прошло ещё несколько дней. Таких же, как предыдущие, но с одним отличием - в груди, где-то под рёбрами, начало тихо поворачиваться нечто, похожее на шестерёнку. Он не сразу понял, что это. Прислушивался, как слушают шум в стене, - не то вода, не то крысы, не то сама жизнь, которую он слишком долго держал на паузе.

Дно - хорошее место. Для временного творчества. Для тишины. Для того, чтобы перестать врать самому себе. Но жить на дне постоянно - всё равно что поселиться в операционной: стерильно, пусто и в конце концов начинаешь разговаривать с инструментами.

Он лежал и смотрел в потолок. Трещины сегодня складывались не в карту, а в букву «П». Потом в «О». Потом в «Р». Пора, - подумал он без пафоса. Даже не подумал, а услышал, будто кто-то в соседней комнате произнёс это вслух.

Даже алкаши, эти викинги с полторашками, - и те берут и зарабатывают. Не на еду, нет. На закуску. Но ведь выходят, ищут, крутятся, сдают металл, таскают коробки, воруют, в конце концов. А он лежит, как забытый экспонат, и ждёт, когда мир сам принесёт ему смысл.

Смешно.

Он сел на кровати. Ноги коснулись холодного пола. И тут нахлынули воспоминания. Не плавно, не издалека - а как порыв ветра, распахнувший окно. Бизнес. Свой. Живой. Он рос, как растёт всё, во что вкладываешь не только деньги, но и злость. Офис, телефон, звонки, встречи, люди, которые смотрят с уважением. Деньги, которые перестали быть целью и стали воздухом. Всё это было. Было - и ушло. Но сейчас не время перебирать пепел

Он встал. Резко, как встают, когда звонит будильник. Подошёл к умывальнику. Вода была ледяной - от неё заломило скулы. Он умывался долго, тщательно, будто смывал с лица не пыль, а весь этот год: спирт, голод, полумрак, чужие пьяные голоса за стеной.

Потом посмотрел в мутное зеркало. Оттуда на него глядел Морозов Филипп Александрович. Постаревший. С тенью. Но - живой.

Он вытер лицо полотенцем, которое давно утратило цвет, и впервые за долгое время осознанно подумал:

Надо выйти.

И вышел.

Солнце ударило в глаза - не ласково, а наотмашь, будто напоминая, что он слишком долго жил в полутьме и теперь должен платить за свет. Он зажмурился, прикрыл лицо ладонью, постоял так несколько секунд. Потом открыл глаза.