Артем Савенков – Сказочник (страница 1)
Артем Савенков
Сказочник
Глава первая
Комната 317
Он жил в общежитии, которое стояло на окраине города так, как стоят забытые вещи - некрасиво, но прочно, вросши в землю всеми своими пятью этажами, точно старый холодильник, который уже не выносят на помойку только потому, что к нему привыкли.
Комната была триста семнадцатая. Число, если вглядеться, ничего не обещало, но и не угрожало - оно просто было, как номер на спине хоккеиста, которого никогда не показывают крупным планом. В комнате пахло пылью, чужими жизнями и тем особым общежитским эфиром, который не выветривается ни сквозняками, ни временем, ни даже смертью прежних жильцов.
Он лежал на кровати и смотрел в потолок. Потолок был покрыт трещинами, и если долго в них всматриваться, они начинали складываться в карту несуществующей страны. Он это знал, потому что занимался этим уже третий месяц.
За стеной кто-то кашлял - глухо, по-стариковски, хотя за стеной жил студент-первокурсник с лицом человека, который ещё не понял, куда попал. Кашель был его единственным способом напоминать миру о себе. Или не единственным, но самым честным.
Герой прикрыл глаза. В голове, как всегда в этот час, начинало крутиться одно и то же - не мысль даже, а её тень: как я здесь оказался? Но он не позволял ей оформиться. Он знал: если дать этой тени слово, она скажет слишком много. А он пока не был готов слушать.
По коридору протопали чьи-то тапки - звук был такой, будто по линолеуму волокли тело. Потом хлопнула дверь. Потом где-то на кухне засвистел чайник - тонко, надрывно, как будто его душили.
Он сел. Подошёл к окну. За окном был вечер - не тот, что в книгах, с багровым закатом и обещанием тайны, а обычный, серый, как старая вата. Внизу, у входа, курили двое. Один - в спортивных штанах, другой - в пальто поверх пижамы. Они молчали. И это молчание было красноречивее любых диалогов.
Он вдруг понял, что уже очень давно ни с кем не говорил. Не потому что не с кем - вокруг жили десятки людей, - а потому что слова, которые он мог бы им сказать, были из другого мира. А слова из этого мира были ему не нужны.
Он отошёл от окна и сел за стол. На столе лежала тетрадь. Обычная, в клетку, с обложкой, на которой было написано: «Для записей». Он открыл её. Внутри было пусто, если не считать одной фразы на первой странице, написанной его собственным почерком, но так, будто её вывел кто-то другой:
«Тот, кто рассказывает сказки, сам рано или поздно становится персонажем. Но не всегда - главным».
Он долго смотрел на эти слова. Потом взял ручку. И написал под ними:
«Начало».
Денег не было совсем. Не «мало», не «почти не осталось» - а именно совсем: пустота в кармане такого качества, когда уже не замечаешь её, как не замечаешь отсутствия зуба, если он выпал достаточно давно.
Он жил здесь в долг. Точнее - в кредит, выданный ему странной валютой: чужим терпением, полузабытой благодарностью и, кажется, верой в то, что мир всё-таки не до конца списан в утиль. Владельца комнаты звали Костик, и он был из тех людей, которые появляются в жизни один раз, как персонаж случайного сна, но почему-то задерживаются в ней дольше, чем близкие родственники.
Когда-то герой помог ему. Не сильно. Не героически. Так, по-человечески - в тот момент, когда Костик стоял на пороге собственной глупости и не знал, куда шагнуть. Герой сказал ему несколько слов. Может, даже не слов - а просто оказался рядом. И этого хватило, чтобы Костик запомнил его навсегда.
Прошло время. Жизнь развела их, как разводит почти всех. Но однажды, когда герой оказался на дне - а дно это выглядело как ноябрьский вечер, пустой кошелёк и отсутствие адреса, по которому можно вернуться, - Костик объявился сам. Будто услышал, как герой падает.
- Комната есть, - сказал он тогда. - От тётки досталась. Дальняя. Детей не было. Завещала - сама не знаю зачем. Я туда не хожу. Живи.
Костик жил более-менее хорошо. Не богато, но так, как живут люди, у которых есть ровный график, тёплый пол и уверенность, что завтра будет не хуже, чем вчера. Комната ему была не нужна - и он сдал её герою. Без договора. Без срока. Без напоминаний.
Иногда герой ловил себя на мысли, что Костик вообще не ждёт денег. Что для него всё это - не гешефт, а способ оставить за героем присмотр. Что где-то глубоко, под коркой бытового равнодушия, Костику просто приятно знать: есть на свете место, где живёт человек, которого он однажды не бросил.
И герой не спорил. Он платил, когда мог. Точнее - когда мог бы, если бы у него что-то было. Но в последний год - не платил ничего. И Костик молчал. А его молчание было громче любых звонков коллекторов.
Комната дышала на ладан. Обои отходили от стен так, будто хотели уйти по-английски, не прощаясь. Мебель - стол, кровать, тумбочка - держалась из последних сил, как пенсионерка в очереди в собесе. Ремонта не было лет двадцать, и это было не запустение, а скорее форма честности: комната не притворялась, что ей есть до кого-то дело.
Телевизора не было. Радио не было. Даже розетки смотрели на него с лёгким укором - как на жильца, который не сумел вдохнуть в это место ни тока, ни смысла.
Лампа перегорела больше года назад. Просто мигнула однажды, вздохнула - и ушла в темноту, как уходят старые актрисы: без скандала, но навсегда. Герой не стал менять. Свет ему был не нужен. Он жил в полумраке, который наступал с четырёх часов дня, и в этом полумраке было даже уютнее - мысли не отбрасывали теней.
Он приспособился. Читать не читал. Писал в тетради на ощупь, почти как слепой - по клеткам, по памяти, по внутренней пустоте, которая в темноте становилась глубже и отчётливей.
Иногда он зажигал свечу. Не потому, что романтик. Просто так было честнее: пламя - единственное, что в этой комнате ещё умело дрожать.
Вечерами он лежал на кровати и смотрел в окно. Окно выходило не на улицу даже, а на какую-то внутреннюю пустоту двора, где росли три тополя, похожие на забытых часовых. Они качались от ветра так, будто им было скучно стоять на месте, и он смотрел на них до тех пор, пока не начинало казаться, что это не деревья, а его собственные мысли - такие же голые, такие же ненужные, такие же живые в темноте.
Он вспоминал прошлое. Не всё подряд - а фрагментами, как вспоминают сон: не сюжетом, а светом, интонацией, чужим смехом в соседней комнате. И странное дело - воспоминания не приносили тоски. Скорее наоборот: от них веяло покоем, как от выполненной работы. Будто он отслужил долгий срок в каком-то невидимом учреждении, получил расчёт - и ушёл. По собственному. Без проводов.
Он не спрашивал себя, что именно его сюда привело. Это было не табу, а скорее… усталость. Вопрос лежал на дне, как утопленник, и он не хотел его поднимать. Вместо этого он перебирал в памяти истории, которые когда-то слышал: от случайных попутчиков, от бывших друзей, от людей, с которыми его сталкивала жизнь на коротких перегонах. Он докручивал их, переворачивал, как старые монеты, искал среди них ту, что оказалась бы жёстче его собственной.
И не находил.
Тогда он брал тетрадь и выписывал туда то, что оставалось: обрывок фразы, имя, деталь, образ. Иногда - просто слово, которое почему-то не отпускало. «Асфальт». «Калий». «Чужой пёс». Он не объяснял себе, зачем это делает. Но каждая запись была как вдох, который не даёт задохнуться.
День прошёл. Такой же, как вчера. И такой же, каким будет завтра. Он это знал с той особой, почти математической ясностью, с какой знают только те, кто выпал из времени. Рутина бездельника - не пустота, а особая дисциплина. В ней есть свои часы, свои обряды, свои тихие победы: не потратил лишнего, не сорвался, не позвонил.
Скоро день рождения. Он помнил об этом, как помнят о приближении поезда, на который не собираешься садиться. Никакого праздника в душе не было - только лёгкое беспокойство, будто нужно прибраться перед гостем, которого не ждёшь. И ещё - седина. Она подступала не к вискам даже, а к самому краю мыслей: ещё одна дата, ещё одна отметина, ещё один год, который он прожил, не заметив.
Он повернулся на бок. Окно медленно гасло. Тополя исчезли. Осталась только темнота - и в ней, как в тетради, проступали строки, которых он ещё не написал.
Из всех вещей, что у него были, оставался паспорт. Не как документ, а как единственная ниточка, связывающая его с миром, где люди предъявляют себя по требованию. Всё остальное - одежда, обувь, тетрадь, полупустой рюкзак - было не вещами, а лишь временными спутниками, которые можно оставить, как оставляют на вокзале ненужный пакет.
Паспорт лежал в ящике тумбочки. Ящик открывался с усилием, будто не хотел показывать то, что внутри. Он выдвинул его. Паспорт был на месте - в прозрачной обложке, потёртой, как всё, что долго носят с собой и редко достают.
Он взял его. Пальцы ощутили холодок глянца - тот самый, знакомый с юности, когда паспорт впервые выдают и кажется, что вместе с ним выдают право на жизнь.
Открыл.
Со страницы на него посмотрело лицо. Молодое. Свежее. Даже не лицо - а его черновик, набросок, сделанный до того, как жизнь внесла правки. Глаза смотрели прямо, как смотрят те, кто ещё верит, что документы имеют значение. Волосы темнее. Взгляд - не то чтобы глупый, но чистый, будто человек ещё не знает, что будет дальше. И потому не боится.