Артем Савенков – Сказочник (страница 3)

Мир был на месте. Слишком яркий, слишком громкий, слишком живой.

Он огляделся. Улица шла под уклон, как всё в этой части города, - к центру, к людям, к витринам, отражавшим чужие лица. Он сделал шаг. Потом ещё. Решимости хватило ровно на то, чтобы выйти за порог. А вот что делать дальше - решимость не придумала. Она вообще не любит планировать. Она как спичка: вспыхнула - и сгорела.

Он шёл по городу, засунув руки в карманы. Смотрел. Думал. Точнее - пытался думать, но мысли разбегались, как бродячие собаки.

Уличные музыканты. Двое. Один - с гитарой, второй - с губной гармошкой. Играли что-то знакомое, но до неузнаваемости. Перед ними лежал раскрытый кофр с мелочью. Люди проходили, бросали, улыбались. Он постоял, послушал. Нет. Слуха не было. Точнее, был, но какой-то внутренний, не имеющий отношения к музыке. Он не смог бы так.

Дальше - художники. Уличные портретисты. Сидели на складных стульях, рисовали туристов, девушек, детей. Пахло пастелью и растворителем. Он посмотрел на их лёгкие, летящие линии. К этому душа не лежала. Да и рука давно забыла, что такое линия.

Потом - продавцы безделушек, жонглёры, парень, который складывал из проволоки имена на заказ. Всё это было чужое. Всё это требовало таланта, энергии, наглости - а у него было только сухое, как пепел, понимание, что он не вписывается.

Он огорчился. Тихо, без злости. Просто опустились плечи.

Он увидел их у перехода - пару жалких пожилых бомжей. Они сидели на грязном пледе, прижавшись друг к другу, как две забытые на морозе птицы. Перед ними стояла картонка, на которой неровными буквами было выведено:

«НА ЕДУ»

И это его огорчило. Не вид их - к виду он давно привык, - а то, что он сам теперь где-то рядом. Что его потолок - вот эта картонка, это ожидание, эта надежда на чужую мелочь. Что он, Морозов Филипп Александрович, может заработать только так - сидя на тротуаре с табличкой.

Стало стыдно. Стыд поднялся откуда-то из желудка, горячий, липкий, как дешёвый суп. Он уже хотел уйти. Но тут в голове всплыло воспоминание.

Когда-то, в другой жизни, он видел таких же - то ли бездомных, то ли просто обнищавших студентов. Они сидели у входа в подземный переход, и на их коробке было написано не про еду, а честно, нагло, с вызовом

«НА БУХЛО!

И им подавали. В разы больше. Люди смеялись, но доставали кошельки. Кто-то - из уважения к правде, кто-то - потому что устал от попрошаек с их вечными голодными детьми. И сам герой - да, он тоже бросил им тогда денег. Не много, но бросил. Просто потому, что за честность надо платить.

Он постоял ещё немного. Потом развернулся и пошёл искать картонку.

Нашёл за мусорным баком - плотную, с одной стороны чистую, с другой - с прилипшим ценником и пятном от кетчупа. Подошёл к бомжу, молча показал на маркер. Тот посмотрел на него мутно, но маркер протянул. Так передают оружие.

Герой сел на корточки, пристроил картонку на колено и вывел чёрным, жирным, чтобы было видно издалека:

«Обещаю всё пропить до копейки»

Потом поднялся, отряхнул ладони и пошёл туда, где больше прохожих. Сел у фонарного столба, вытянул ноги, поставил картонку перед собой.

Народу было немного. Но он уже был готов ждать.

Некоторое время было затишье. Прохожие текли мимо, как вода мимо камня, не задерживаясь, не замечая. Он сидел неподвижно, вытянув ноги, и уже начал привыкать к тому, что стал частью городского ландшафта - как трещина на асфальте, как реклама с облупившимся краем.

Но в какой-то момент из потока выделился парень. Молодой. В деловом костюме, но без галстука. В ушах - беспроводные наушники. Шёл легко, упруго, как ходят люди, у которых день удался ещё до обеда. Он явно думал о своём - губы чуть шевелились, будто повторяли слова неслышной песни.

И вдруг он увидел Филиппа.

Улыбнулся. Не усмехнулся, не скривился - а именно улыбнулся, искренне, по-детски, как улыбаются старому знакомому. Остановился в двух шагах. Снял один наушник, будто хотел что-то сказать, но не сказал.

Дальше - немая сцена.

Парень начал рыскать по карманам. Проверил брюки, пиджак, внутренний карман - ничего. Тогда полез в сумку. Там - только карточка, пластик, безжизненный, как витрина. Он замер. Посмотрел на Филиппа, и на лице его отразилось почти отчаяние - то самое, какое бывает у человека, который хочет сделать добро, но мир не даёт ему такой возможности.

И тут он осмотрелся. Взгляд скользнул по улице, по витринам, по вывеске неподалёку. Алкомаркет. Синяя, подсвеченная, с цифрами на стекле. Пара секунд - и он уже шёл туда, почти бежал, оставив Филиппа в недоумении.

Вернулся быстро. В руках - три железные банки пива. Сел на корточки, поставил их перед Филиппом - аккуратно, в ряд, как свечи. Ни слова. Только лёгкий кивок.

Филипп принял. Молча. Покорно, как принимают милостыню, за которую не просил. Он даже забыл сказать спасибо - слово застряло где-то между горлом и затылком. Но парню это было не нужно. Он уже всё сделал. Выполнил свой долг. Распрямился, вставил наушник обратно и пошёл - как супергерой, который не оборачивается, потому что знает: мир уже стал чуть лучше.

Улыбка так и не сходила с его лица. Она удалялась вместе с ним, пока не растворилась в потоке.

Филипп смотрел на три банки. Они холодили ладонь. И было в этом что-то до странного важное - не пиво, не деньги, а сам факт: кто-то увидел его. По-настоящему. И не прошёл мимо.

Филипп вдруг вспомнил, что не обедал. Не то чтобы голод вернулся - просто где-то под ложечкой слабо, но настойчиво заныло. Пиво могло хоть как-то обмануть и желудок, и жажду. Он открыл банку. Хлопок получился звонким, как выстрел из детского пистолета.

И только он сделал глоток - холодная горечь прокатилась по горлу, - как перед ним мелькнула рука. Прохожий, не замедляясь, бросил бумажную купюру. Она легла на картонку, чуть подрагивая от сквозняка. Филипп не успел разглядеть номинал, но тут же захотел сказать спасибо. Слово поднялось вместе с глотком - и он поперхнулся. Пиво брызнуло, он закашлялся, выплёвывая пену, а по асфальту уже звякнула мелочь. Ещё кто-то бросил.

Он перевёл дыхание. Посмотрел на банку. И до него дошло.

Вот чего не хватало. Банка. Живое доказательство.

До этого люди будто не верили. Словно подозревали: а не врёт ли? Не купит ли на эти деньги гречку, хлеб, может, даже носки? Как те бомжи неподалёку, что пишут «НА ЕДУ», а сами, все это знают, возьмут дешёвый самогон, выпьют и уснут, обгадив штаны. Народ чувствует враньё. Даже если не осознаёт - чувствует. И оттого не подаёт.

А тут - Филипп. Открытая банка. Пена на губах. Всё честно. Просит на бухло - и уже пьёт. Вот оно, доказательство. Настоящий, без дураков, алкоголик с картонкой. Не юродивый, не хитрец, не попрошайка. Символ.

Начался час пик.

Люди шли как зомби - плотным потоком, по строго отточенным траекториям, не глядя по сторонам. Каждый - винтик, каждый - функция. Шаг влево, шаг вправо - сбой. Нельзя ошибиться. Нельзя остановиться. Они живут от звонка до звонка, от будильника до подушки, и ждут выходных, чтобы так же нажраться, но - красиво, с салфетками, с тостами, с притворным смехом. Они всегда врут. Врут себе, друг другу, даже зеркалам.

А Филипп вышел из механизма. Сидит на асфальте, с банкой, с честной надписью, и хочет кутить здесь и сейчас. Не в пятницу. Не после работы. А прямо теперь.

И это содрагало.

Люди бросали деньги - бумажки, мелочь, кто-то даже десятку. И шли дальше. Но уже не так. Лица их менялись. Кто-то улыбался - не ему, а себе, тому, прежнему, который когда-то тоже мог бы сесть на тротуар и ничего не бояться. Кто-то задумывался. Кто-то качал головой, как перед иконой.

Он не был попрошайкой. Он был напоминанием. И за это напоминание платили - щедро, молча, без квитанций.

Филипп отпил ещё. Пиво уже не казалось горьким. Оно стало частью представления.

Один мужик остановился. Долго смотрел на Филиппа - не сверху вниз, а прямо, будто приценивался к чему-то, чего не мог выразить. Филиппу стало не по себе. Он даже хотел отвести взгляд, но не стал. Так и сидел, сжимая банку, как атрибут.

Мужик перевёл глаза на две нетронутые банки, лежавшие рядом. Помолчал. Потом спросил:

- Можно?

Голос у него был сухой, будто давно не смазанный.

Филипп молча протянул одну. Мужик слегка растерялся - видно, не ожидал, что ему так просто уступят. Но взял. Открыл. Сделал большой глоток - половину, не меньше. Выдохнул, как после тяжёлой работы. О чём-то подумал. Потом полез во внутренний карман, достал бумажник - потёртый, тёмный, с тиснением, какое бывает у людей, которые носят с собой всё, кроме лишнего.

Филипп не смотрел на деньги. Он смотрел на лицо. А лицо у мужика было странное - не виноватое, не доброе, а будто он проделывал это сотни раз. Будто платил не за пиво, а за право постоять рядом с человеком, который ничего не требует.

Он отсчитал несколько бумажек, сложил их и передал Филиппу прямо в руки. Тот ощутил их плотность, тепло чужой ладони. Мужик кивнул, не сказал ни слова и ушёл. Тяжело, но как-то легко - так уходят люди, которые только что приняли решение.

Филипп удивился. Но не стал это анализировать. Сложил банкноты в карман, отпил ещё глоток и продолжил сидеть.

Час пик кончился. Улица стала тише, прозрачнее. Прохожие шли всё реже, уже без того лихорадочного ритма. Деньги почти перестали падать. Город снова затягивал его в фон.