Артем Понасенко – Пласт (страница 4)

– До Донецка. В командировку, – ответил Андрей, стараясь говорить ровно.

– Ага, – мужчина чиркнул серной спичкой, прикурил, затянулся, и купе мгновенно наполнилось едким, крепким, узнаваемым запахом махорки. – По лицу видно – не здешний. Свежий. И по чемодану этому, – он кивнул на «дипломат». – У нас такие не носят. У нас или вещевой мешок, или здоровенный чемодан на все пожитки. Я – Иван Семенович. Возвращаюсь с севера, из Воркуты. Контракт отработал – два года «на кромке», как мы там говорим. Теперь домой, в Донецк, на пенсию, как говорится, на заслуженный… отдых. – Он произнес последнее слово с такой горькой, самоироничной интонацией, что стало ясно: отдых для этого человека – настоящая пытка, лишение смысла.

– Андрей. Геолог, – представился он коротко, чувствуя, что многословие здесь неуместно.

– Геолог? – Иван Семенович прищурился, выпуская струйку сизого дыма. – Это хорошо. Умственные труды. Голова должна работать. А я, вот, горняк. Забойщик первой статьи. Сорок лет, представляешь, «в лаве» отстоял, как мы говорим. Потом, когда спину прихватило, инженером по технике безопасности работал, пока совсем не списался. В Воркуту подался – платят хорошо, суровость добавляет, климат, правда, не сахар, скажем так… А ты, Андрей, в Донецке надолго? Или пролетом?

– По работе. Надо одно месторождение обследовать, проверить данные, – Андрей старался говорить максимально общо, дипломатично, но что-то в спокойной, уверенной, укорененной манере этого человека вызывало невольное доверие. В нем чувствовалась та самая «порода», о которой писали в романах.

– Месторождение? – Иван Семенович хмыкнул, и в его хриплом смешке прозвучала вся многовековая усталость Донбасса. – Дорогой ты мой, у нас все месторождения уже сто раз обследованы, переобследованы, перемеряны и выгрызены до корки, до голого материка. Новых, девственных, не осталось. Разве что… – он вдруг пристально, почти по-орлиному, посмотрел на Андрея, и в его гранитных глазах мелькнула искорка понимания, – старые шахты перетряхивать. Считать, что там чего-то недобрали. Модное нынче дело. Наукоемкое. Техника новая, говорят, позволяет заглянуть, куда раньше и не думали.

Андрей кивнул, удивленный его мгновенной проницательностью. Этот человек, казалось, видел его насквозь.

– Примерно так. Мне как раз предстоит работать на группе законсервированных шахт. Испытывать новую аппаратуру для глубинного сканирования.

– На каких, если не секрет? – спросил Иван Семенович, и в его голосе, до этого расслабленном, прозвучала внезапная, хорошо скрываемая напряженность. Он отложил цигарку.

Андрей колебался секунду. Раскрывать детали незнакомому человеку? Но с другой стороны, что здесь секретного? Шахты законсервированы, их названия есть на любой карте. И в этом старике было что-то… надежное.

– Вот здесь, – он развернул схему и показал пальцем на заветный квадрат. – Центральный район. В том числе, да, шахта «Глубокая-2».

Наступила тишина, нарушаемая лишь монотонным, гипнотическим стуком колес по стыкам рельсов. Иван Семенович перестал курить. Он уставился на схему, но взгляд его был не здесь. Он смотрел сквозь бумагу, будто видел не абстрактные квадраты и линии, а реальные, знакомые до боли, до ночных кошмаров места. Его обветренное лицо стало вдруг непроницаемым, каменным, маской.

– «Глубокая-2», – медленно, растягивая слова, как будто пробуя их на вкус, проговорил он. – Рядом с «Глубокой-1». Классика. Знатные шахты были в свое время. Богатые. Антрацит отборный, пласт мощный, «казенный», как говорили. И гиблые. Очень гиблые. Одной рукой давали уголь, другой – забирали жизни.

– Вы… вы знали эти шахты? – не удержался Андрей, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой, тревожный комок.

– Знать – не знал, а слыхать – слыхал, да так, что в ушах до сих пор стоит, – Иван Семенович наконец затянулся, но уже без удовольствия, скорее по привычке. Дым казался горьким. – Я-то моложе, на «Глубоких» не работал. Они еще до войны, в середине тридцатых, по сути, заглохли. Но отец мой, царство ему небесное, начинал там, еще мальчишкой-вагонеточником. И дядька мой. И многие знакомые, отцы друзей. От тех шахт, сынок, одни легенды остались. Да терриконы эти, сопливые. Да могилы, конечно. Безликие холмики на местном кладбище.

– Легенды? – Андрей сделал вид, что ему просто интересно, как этнографу или фольклористу. Он откинулся на спинку сиденья, стараясь выглядеть расслабленным.

– А как же. Место там… особое. Нехорошее, скажут некоторые. А по-моему, не нехорошее, а сильное. Подземелье там… живое. – Иван Семенович заговорил теперь тихо, почти шепотом, и его глаза как будто остекленели, смотря не на Андрея, а куда-то внутрь себя, в темные залы памяти. – Лабиринты старые, дореволюционные, царских еще времен пробитые. Заброшенные ходы, отдушины, тупиковые штреки, куда и черт ногу сломит. Карты к ним или сгорели, или нарочно спутаны были – от жандармов прятались. Говорили, что если заблудишься в тех дебрях, то можно выйти… понимаешь, в другом времени. Услышать голоса из прошлого. Или не выйти вообще. Тело, может, и найдут, а душа так там и останется бродить.

– Суеверия, – буркнул Андрей автоматически, но голос его звучал уже без прежней, студенческой уверенности. В нем прозвучала фальшивая нота, и он сам это понял.

– Молодой ты, горячий, вот и говоришь – суеверия, – старик покачал головой с какой-то бесконечной, усталой мудростью. – Мы, кто под землей хлеб добывает, по-другому жизнь понимаем. Там, в темноте, на глубине, свои законы. Не физические, нет. Душевные, что ли. И свои хозяева там водятся. Водяной в затопленных выработках – тянет на дно, если не почтишь. Горной дух – стучит в крепи, предупреждает об обвале, коли его не ослушаться. А на «Глубоких», слыхал я от стариков, свой был дух. Самый что ни на есть особенный. Не пришлый, а домовой, только подземный.

Сердце Андрея забилось чаще, глухо, как молоток об упругую породу. Он ждал этого имени, боялся его услышать и в то же время жаждал, чтобы миф обрел конкретику, вышел из тумана.

– Какой же? – спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул, не выдал внутренней дрожи.

– Шубиным звали. Добрый Шубин. А иначе – просто Шубин. Или, шутя, «дед».

– Откуда такое имя? От шубы? – Андрей нарочно сделал вид, что воспринимает это как забавную этимологическую загадку.

Иван Семенович хрипло рассмеялся, и смех его был похож на скрип несмазанных вагонеток.

– От шубы, да, одна версия такая есть. Говорили, волосатый он, весь в шерсти густой, как медведь подземный, шерсть клочьями. Отсюда и прозвище. А по другой версии… – он наклонился вперед, понизив голос до конспиративного, доверительного шепота, хотя вокруг, кроме них, никого не было, – это по фамилии. Был, мол, такой горный мастер, а по иным сказам – газожог. Шубин. Человек с чутьем необыкновенным. Звериным. Чуял кожей, где газ смертельный скопится, где порода навалит, где вода прорвется. Погиб, спасая людей. Ну, а душа его, праведная, осталась там, в забое, не смогла уйти. Прикипела к пласту, к темным ходам. Вот и бродит теперь, присматривает за порядком. Настоящий хозяин подземелья. Не управление шахты, не начальник участка, а он.

Андрей слушал, затаив дыхание, стараясь не пропустить ни слова. История про газожога, погибшего при спасении людей, совпадала с теми скупыми, отрывочными сведениями, что он нашел в архиве! Это было уже не просто суеверие, не плод невежественного воображения. Это было народное предание, корнями уходящее в реальную, трагическую историю. Миф, имеющий плоть и кровь.

– И что… он… помогает? – не удержался Андрей, и его тон выдал неподдельный, профессиональный интерес.

– Кому как, – многозначительно сказал Иван Семенович, отхлебнув из фляжки и спрятав ее обратно. – Честному, работящему человеку, который с уважением к пласту, к труду – да. Может, факел в темноте мелькнет синим огоньком, дорогу укажет к богатой жиле. Или шепнет на ухо, когда идешь по штреку: «Не ходи туда, Петро, обвал будет». А то и руку отведет в последний момент. А вот к жадным, к подлым, к тем, кто на чужой беде нажиться хочет, кто safety rules нарушает, рискуя чужими жизнями… – старик сделал выразительную паузу, и в его глазах на мгновение вспыхнула старая, закаленная в угольной пыли ярость, – тем он злой. Мстительный. По-хорошему злой. Заведет в самый глухой тупик, где и связи нет, свет погасит напрочь, а то и… ну, бывало, люди в тех выработках пропадали. Бесследно. Навсегда. Будто земля их проглотила. И не ищи.

– Вы… вы верите в это? – спрям, по-юношески прямо, спросил Андрей, глядя ему в глаза. Он хотел увидеть там смятение, неуверенность, признаки внутренней борьбы рационального ума с предрассудками.

Но Иван Семенович посмотрел на него долгим, испытующим, спокойным взглядом, в котором не было ни тени сомнения.

– Вера тут не при чем, сынок. Это как давление в угольном пласте. Ты его не видишь глазами, не пощупаешь руками. Но если не учитывать, не мерять лампой, не отслеживать – рванет внезапно, метаном, так что мало не покажется никому. Я сорок лет отстоял под землей. Семь километров вглубь спускался. Видел вещи, которым нет объяснения в твоих учебниках по геомеханике. Слышал шаги в полной тишине позади себя там, где никого не могло быть за километр. Чувствовал взгляд в спину в абсолютной темноте. Так что я не верю. Я знаю. Шубин – он есть. Как есть огонь, вода и черный уголь. Это часть пейзажа. Ты вот с аппаратурой своей едешь, – он кивнул на кейс. – Умная штука, не спорю. Дорогая, наверное. Но она пласт видит, а душу пласта – нет. А Шубин… он и есть душа тех шахт. Старая, израненная, видавшая виды, но справедливая. Так что мой тебе совет, геолог: если уж судьба-злодейка занесла тебя на «Глубокая-2»… с Шубиным договорись. С уважением, не как с пугалом. Поговори мысленно. Он тебе, глядишь, все пласты покажет, куда тыкать свою машину. А не договоришься, пойдешь напролом, с высокомерием… – Иван Семенович махнул рукой, закончив мысль красноречивым, беспощадным жестом, словно рубя воздух.