Артем Понасенко – Пласт (страница 15)

– Здесь что-то сильно мешает работе прибора, – сказал он вслух, голос его звучал хрипло, но он пытался вложить в него уверенность. – Мощные, комплексные помехи. Металл, вода, возможно, какие-то остаточные магнитные поля от старого оборудования… Нужно будет составить детальную карту этих помех, чтобы потом программно вычесть их из полезного сигнала. Иначе мы никогда не получим четкую картину.

Володя лишь пожал плечами, как бы говоря: «Ну, раз ты так говоришь…». Но в его взгляде читалось понимание, что Андрей пытается убедить в первую очередь самого себя. Он начал готовить снаряжение к подъему, проверяя веревки, карабины.

– Ладно, на сегодня хватит. Два часа как раз вышли. Поднимаемся. Завтра, может, в другой штрек заглянем. В вентиляционную галерею, которую я вчера упоминал. Там посуше, воздух лучше гуляет. Может, твоей железяке там будет спокойнее работать. А сегодня… сегодня просто не наш день.

Подъем на поверхность по мокрой, скользкой веревке показался Андрею не просто физическим усилием, а настоящим освобождением, возвращением из ада в чистилище. Когда он, наконец, вылез из черной, зияющей пасти «дудки» и вдохнул полной, разрывающей легкие грудью холодный, пропитанный запахом осеннего дождя, прелой листвы и далекого дыма воздух, он почувствовал, как с плеч спадает невидимая, давящая тяжесть. Солнца не было, небо было затянуто сплошной, низкой серой пеленой, моросил мелкий, холодный дождь. Но после подземного, вечного мрака даже этот унылый, серый свет казался ослепительным, благословенным. Он стоял, опираясь на колени, и тяжело дышал, позволяя каплям дождя стекать по лицу, смывая липкую угольную пыль и пот.

Они молча, не глядя друг на друга, погрузили снаряжение и кейс в уазик и поехали в контору. Володя был сосредоточен на дороге, объезжая глубокие лужи и колеи, его лицо было серьезным, замкнутым. Андрей смотрел в запотевшее боковое стекло, но не видел мелькающих зарослей и покосившихся заборов. Внутри него бушевала буря. Два потока информации, два мира сталкивались в его сознании с силой тектонических плит.

Первый поток – научный, аналитический, строгий. Нестабильный сигнал, артефакты, вероятные источники помех: техногенные (кабели, рельсы, оборудование), гидрогеологические (подвижные грунтовые воды, высокоминерализованные растворы), физические (магнитные аномалии, возможно, залежи магнитного железняка). Методика их устранения: повторные замеры в контрольных точках, составление карты помех, применение более сложных алгоритмов обработки, вплоть до спектрального анализа и когерентного накопления сигнала. Перспективный угольный пласт – факт. Его нужно «очистить» от шума. Задача сложная, но решаемая. Он – ученый. Он должен решить ее.

Второй поток – иррациональный, чувственный, темный. Скрипы в абсолютной темноте, которые слышали двое. Давящая, «неживая» тишина, обрывающаяся в самый неподходящий момент. Ощущение не просто присутствия, а пристального, оценивающего наблюдения. Рассказы Володи, история Ивана Семеновича, зловещий, безжизненный террикон «единицы»… И где-то на стыке этих потоков, как мост между мирами, маячили те самые ритмичные, низкочастотные колебания на экране «Грозы». Они не укладывались ни в одну научную категорию, но и просто отмахнуться от них, как от галлюцинаций, уже не получалось. Прибор зафиксировал их. Прибор, в работоспособности которого он не сомневался.

В кабинете Виктора Павловича он отчитался скупо, по-деловому, выжав из себя всю свою волю, чтобы голос не дрожал.

– Первичное обследование штрека к основному стволу проведено. Прибор работает в штатном режиме, но в условиях старых выработок наблюдаются сильные, комплексные помехи, вероятно, электромагнитной природы и связанные с высокой влажностью и минерализацией вод. Тем не менее, предварительно зафиксирован признак мощного угольного пласта на глубине около восемнадцати метров. Требуется дополнительная, более тщательная и детальная съемка для уточнения контуров, мощности и условий залегания.

Виктор Павлович, просматривая распечатанные на скрипучем матричном принтере графики (бледные, с полосами, но все же различимые), хмурился все сильнее. Он водил пальцем по кривым, сверялся с легендой, качал головой.

– Помехи… «Плывущий» сигнал… «Признаки»… – он откинулся на спинку кресла, снял очки и протер переносицу. – Все это очень, очень расплывчато, молодой человек. Мне, тресту, министерству нужны не расплывчатые признаки, а четкие координаты, цифры, подсчет запасов. Вы же не духовидец и не гадалка, а инженер-геофизик. Ваша задача – разобраться с этими помехами. Найти их физический источник. Измерить. Охарактеризовать. Или же доказать, что это не помехи, а реальные, пусть и сложные, геологические неоднородности. Но для этого нужны факты. А у вас пока одни вопросы.

– Я понимаю, – сказал Андрей, чувствуя, как под тяжелым, недоверчивым взглядом начальника его уверенность, и без того шаткая, тает, как весенний снег. – Я планирую серию контрольных замеров. В разных точках. С разными настройками. Нужно набрать статистику.

– Стараниями сыт не будешь, Гордеев. Нужен результат. Конкретный. На вас, на этот дорогущий прибор, здесь большие надежды. Бюджет партии не резиновый. Не подведите. – Виктор Павлович положил очки на стол и посмотрел на него прямо. – Завтра продолжайте работу. Но я дам вам не только Володю. С вами пойдет наш электрик, Сергей Петрович. Старый волк, знает местные сети, даже старые. Пусть пройдется с детектором, проверит, нет ли поблизости заброшенных кабелей под каким-нибудь остаточным напряжением, или трансформаторных будок, или чего еще. Может, от них все ваши «пульсации» и «ритмы». Разберетесь на месте.

Андрей кивнул. Электрик. Логично. Рациональное объяснение. Оно было таким удобным, таким желанным. Старый кабель, на котором из-за влаги возникла паразитная индуктивность, наводящая помехи на чувствительную аппаратуру. Да. Это должно было быть так.

Вечером, в своей комнате, где пахло пылью, старыми книгами и табаком Володи (тот уже отбыл «к ребятам»), Андрей снова уставился в экран портативного компьютера «Электроника МС-1502» – редчайшей по тем временам вещи, выданной ему под расписку как особо ценное оборудование. Он перенес в него данные с «Грозы» через специальный интерфейсный кабель. На монохромном, зеленоватом экране он строил графики, применял различные цифровые фильтры, пытался математически выделить полезный сигнал, подавить шум. Угольный пласт проступал снова и снова, упрямо, но его «дыхание», эти пульсации, никуда не девались. Они были вшиты в сам сигнал, как барабанная дробь в мелодию.

И тогда он запустил программу спектрального анализа. Компьютер несколько минут напряженно жужжал, обрабатывая массив чисел, и, наконец, вывел на экран спектрограмму – график распределения энергии сигнала по частотам. Картина, которую он увидел, заставила его кровь похолодеть в жилах.

Помимо ожидаемых пиков на низких и средних частотах, связанных с отражением от геологических границ, в спектре явно, как черная горная гряда, высилась низкочастотная составляющая. Очень низкая. Глухая, мощная, фундаментальная волна, лежащая на грани слышимости для прибора, почти инфразвуковая. Она не была постоянной, ровной линией. Она модулировалась, меняла амплитуду сложным образом. И когда Андрей увеличил масштаб, рассмотрел эту модуляцию подробнее, его охватил леденящий ужас. Изменения амплитуды… они не были случайными. Они образовывали последовательность. Медленную, растянутую, но… повторяющуюся. Как будто он записал не хаотичный шум породы, а… чей-то голос. Голос, говорящий на неизвестном, чудовищно медленном, растянутом во времени языке, где один «слог» длился минуты. Он не мог разобрать слов, не мог даже понять, была ли это речь в человеческом понимании. Но паттерн был. Осмысленный. Намеренный.

Андрей откинулся на стуле, закрыл глаза и с силой потер виски. У него начинала раскалываться голова от умственного напряжения и от этой неразрешимой, пугающей загадки. Он сидел на острие. С одной стороны – жесткий, требовательный, прагматичный мир Виктора Павловича и всей официальной науки, мир, который требовал четких цифр, контуров пласта, экономической эффективности. Мир, в котором не было места «голосам из-под земли». С другой стороны – этот непонятный, пугающий, живой мир подземелья «Глубокой-2», который наотрез отказывался раскрываться перед его сверхчувствительным прибором, словно дразня его, показывая то богатство, то фантомы, то свои странные, низкочастотные «шепоты», то пугая скрипами из темноты. И он, Андрей Гордеев, оказался мостом между этими мирами. И мост этот трещал по швам.

Он взглянул на фотографию деда, приколотую к стене над столом. Петр Гордеев смотрел на него с той же суровой простотой, но теперь в его глазах Андрею читалась не просто усталость, а глубокая, беспросветная, тысячелетняя скорбь. Скорбь человека, видевшего нечто, что сломало его, о чем нельзя рассказать, что нельзя забыть. «Что это было, дед? – мысленно, отчаянно спросил он. – Что ты видел там, в этой шахте? Ты знал это… это присутствие? Чувствовал эти ритмы? Это ли свело тебя в могилу?»

Фотография молчала, как и всегда. Но теперь ее молчание было красноречивее любых слов. Оно было таким же тяжелым и давящим, как тишина в штреке перед скрипом. Оно подтверждало самое страшное: он не выдумывал. Он столкнулся с чем-то реальным. С чем-то, что было здесь давно. Возможно, еще до шахты. Возможно, всегда.