Артем Понасенко – Пласт (страница 1)
Артем Понасенко
Пласт
Часть 1: Прибытие. Рациональный мир
Глава 1. Геолог Гордеев
Секундная стрелка на круглых университетских часах, висевших над резной дубовой дверью, совершила последний, едва слышный прыжок, слившись с тонкой красной меткой «60». Одновременно, будто управляемая невидимым часовщиком, раздался сухой, дребезжащий звук звонка – не звонкий и певучий, а короткий, как щелчок выключателя, как треск ломающегося под ногой сучка. Он разрезал плотную, почти осязаемую тишину актового зала Московского горного института имени И. М. Губкина.
Для пятерых молодых людей и девушек в строгих, чуть не по размеру костюмах и платьях, сидевших за длинным столом, покрытым темно-зеленым сукном, этот звук стал катарсисом, разрешением пятидесятиминутного напряжения. Защита дипломов завершилась. У одной из девушек, сидевшей с краю, непроизвольно дрогнуло плечо, будто со сброшенной ноши.
Андрей Гордеев не сразу расслышал звонок. Он стоял у высокой, в человеческий рост, деревянной планшеты, на которой был закреплен детальный геологический разрез Донецкого каменноугольного бассейна – плод его шестимесячных изысканий, бессонных ночей и литров черного кофе. Его правая рука, зажавшая длинную деревянную указку, замерла в воздухе. Наконечник указывал на изящный веер изогипс, огибающих брахиантиклинальную складку в районе шахты «Прогресс». Последний слайд. Последняя мысль, выверенная и отточенная: «…Таким образом, прогнозируемая мощность пласта «Мощный» в зоне крыла складки составляет не менее восемнадцати метров, что при скважинном опробовании подтверждается керном с высоким выходом угля марсы «Ж». Он замолчал, переводя дух, ощущая сухость во рту. И только тогда, сквозь отзвук собственного голоса, до него донесся механический треск и тихий, сдержанный смешок с задних рядов, где сидели «свои» – друзья с других потоков, уже отстрелявшиеся на день раньше.
Председатель Государственной экзаменационной комиссии, седовласый профессор Аркадий Леонидович Седых, медленно снял очки в тонкой золотой оправе и потер переносицу, оставляя на ней два красных пятнышка. На его умном, иссеченном морщинами лице играла легкая, одобрительная улыбка. Он кивнул, скорее самому себе, и положил очки на развернутую перед ним дипломную работу Андрея.
– Благодарим вас, Андрей Викторович, – его голос, густой, бархатистый, с легкой хрипотцой старого курильщика, заполнил зал, вытесняя остатки тишины. – Доклад закончен. Уважаемые члены комиссии, есть вопросы к соискателю?
Вопросы были. Не много, но каждый – цепкий, пробующий на прочность знание материала. Доцент кафедры поисков и разведки, сухонькая женщина с острым взглядом, спросила о методике интерполяции данных по керну при малой, почти рекогносцировочной плотности скважин. Старший научный сотрудник из ВИМСа, приглашенный эксперт, уточнил, как именно Андрей предлагал учитывать тектонические нарушения малой амплитуды, которые, «словно бритва», могли рассечь его вожделенный пласт «Мощный», превратив его в серию бесперспективных линз.
Андрей отвечал четко, чуть суховато, временами отходя назад к планшете и делая на прозрачной кальке, натянутой поверх разреза, пометки тонким цветным карандашом – синим для водоупоров, красным для разломов. Внутри все было спокойно и холодно, как в сердцевине гранита. Это была его стихия – линии изогипс и изопахит, цифры мощности и зольности, слои пород, векторы давления, градиенты температур. Здесь не было места двусмысленности, туману чувств или поэтическим метафорам. Порода либо была, либо ее не было. Уголь либо горел, давая положенные семь тысяч килокалорий, либо был пустой породой, «зубом» – обманкой. Эта математическая, кристаллическая ясность подземного мира успокаивала его с первых курсов, когда другие романтизировали геологию, а он видел в ней высшую форму прикладной логики. Земля была гигантской, сложной, но решаемой задачей.
Профессор Седых переглянулся с остальными членами комиссии, медленно кивнул, закрывая папку с вопросами.
– Спасибо, Андрей Викторович. Просим выйти и подождать результатов обсуждения.
В коридоре, пахнущем мастикой для паркета, пылью старых фолиантов и легким запахом электропроводки от витрин с минералогическими коллекциями, царило оживление. Кто-то, уже освободившись, громко смеялся и хлопал друга по плечу, сбрасывая накопившееся напряжение. Кто-то, бледный, с трясущимися руками, жадно курил у высокого распахнутого окна, из которого доносился гул Ленинского проспекта. Андрей прислонился к прохладной кафельной стене, закрыл глаза. Теперь, когда адреналин схлынул, накатывала настоящая усталость – не физическая, а та, что копится исподволь, от месяцев ночных бдений над калькой под зеленым абажуром настольной лампы, от постоянного, почти неотпускающего внутреннего сосредоточения. Он чувствовал легкую дрожь в коленях и пустоту под ложечкой.
Пальцы сами потянулись к внутреннему карману пиджака. Он достал потертый портмоне из черной кожи, подарок отца на восемнадцатилетие, и, почти не глядя, нашел потерпадышное отделение за бумажными рублями. Оттуда он извлек маленькую, пожелтевшую от времени, с загнутыми уголками фотографию. Карточка была размером со спичечный коробок, и держать ее приходилось осторожно.
На ней, подернутой сеткой мелких трещин, словно паутиной времени, был запечатлен молодой мужчина в простой рабочей одежде: темная, заправленная в грубые брюки гимнастерка, на голове – пиджаковая кепка-«кепочка». Он стоял, чуть отклонившись назад, на фоне высокого деревянного копра шахты – ажурной конструкции из брусьев, увенчанной большим шкивом. Лицо было серьезным, почти суровым, с резко очерченными скулами и твердым подбородком. Но в уголках глаз, прищуренных от яркого солнца, таились лучики мелких морщин – след недавней улыбки, только что сошедшей с губ, будто фотограф поймал момент между серьезностью и радостью. Руки, большие, с широкими костяшками, сложены на рукояти кайла, воткнутого в груду угольной породы у его ног. Вся поза выражала спокойную силу и уверенность человека, знающего цену своему труду. В нижнем углу фотографии, чернилами, уже выцветшими до ржаво-коричневого, было выведено: «На память. 12.VI.1932 г. Шахта «Глубокая». Донбасс».
Это был его дед, Петр Гордеев. Человек-загадка. О нем в семье говорили мало, скупо и как-то обрывочно, словно пересказывая не историю, а официальную справку. «Погиб в забое. Трагически. Оставил молодую жену с сыном – твоим отцом». Больше – ничего. Отец, Виктор Петрович, успешный инженер-строитель, возводивший типовые «хрущевки» и потом блочные девятиэтажки, всякий раз, когда в детстве Андрей пытался расспросить, отводил глаза, хмурился и переводил разговор на уроки или футбол. В его сдержанности, в этом упорном молчании чувствовалась не просто боль утраты. Чувствовалось нечто другое – стыд? Вина? Тайна? Что-то такое, что даже спустя сорок с лишним лет лучше не тревожить, замуровать поглубже, как шахтный ствол после катастрофы. Эта единственная фотография и смутная, неоформленная тяжесть семейного умолчания были, как ни странно, одной из глубинных причин, по которой Андрей пошел в горняки. Не из романтики «пройти по тайным тропам Земли», как пелось в студенческой песне. Нет. Скорее, из инстинктивного, не до конца осознанного желания докопаться. До сути. До той самой правды, что была скрыта под наслоениями молчания, под пластами семейных легенд и недомолвок, как богатая угольная жила – под пустой породой.
– Гордеев! Заходи!
Его окликнул секретарь комиссии, выглянув из двери. В зале теперь царила иная атмосфера – расслабленная, камерная. Члены комиссии сидели за столом, перешептывались, попивали воду из граненых стаканов. Профессор Седых motionом руки, широким и гостеприимным, пригласил Андрея занять место напротив.
– Ну, Андрей Викторович, – начал профессор, опершись подбородком на сложенные кисти рук, так что его седые бакенбарды слегка топорщились. – Работа, безусловно, отличная. Глубокое погружение в материал, аккуратное, я бы даже сказал, педантичное оформление, прекрасное владение теорией и практикой. Особо отмечу практическую ценность ваших выводов по прогнозированию мощности пласта в зонах тектонического смятия. Это не просто академические выкладки. Это реальная экономия времени, бурового метража и, как следствие, народных средств при постановке разведочных работ. Очень зрело для дипломной работы.
Андрей кивнул, мысленно готовясь к обязательному «но», которое должно было следовать за любой похвалой.
– Но, – Седых улыбнулся, поймав его настороженный взгляд. – Вот этого самого «но» не будет. Диплом защищен на «отлично». Примите наши поздравления, молодой человек.
Чувство облегчения, теплое и разливистое, как стопка коньяка, выпитая на морозе, накрыло его с головой. Мурашки пробежали по коже. Он встал, чтобы поблагодарить, но профессор снова поднял руку, на этот раз – указующе.
– Не спеши с благодарностями. Присядь. У меня к тебе, вернее, к нам с тобой, есть одно деловое предложение. Вернее, не столько у меня, сколько у одной весьма заинтересованной организации, чей представитель любезно согласился присутствовать сегодня.
Один из членов комиссии, замдекана по науке, сухопарый, подтянутый мужчина с внимательными, все замечающими глазами, который до сих пор почти не участвовал в обсуждении, молча передал Седых толстую картонную папку цвета хаки с завязками.