Артем Понасенко – Нечитаема книга (страница 2)
Лаврентий встал. Ноги держали еготвёрдо. Он аккуратно, почти благоговейно, разжал ладонь, посмотрел на пробитыйкрест. Потом с силой, до боли, снова сжал его. Металл впился в плоть. Хорошо.
Он повернулся спиной к троим подберёзой. Не оглядываясь. Оглянуться — значит увидеть их снова, и тогда образывнутри могут не выдержать, могут разорвать его. Он пошёл. Не к западу, кНовгороду. Он пошёл на север. Туда, где были бесконечные леса, холодные озёра,каменные острова в белом море. Туда, где был Соловецкий монастырь. Молчальники.Люди, давшие обет не говорить, чтобы лучше слышать Бога.
Он не давал обет Богу. Он давал егосебе. Обет молчания. Обет не пытаться высказать не высказываемое. Обетперевести весь этот ужас, всю эту боль, всю эту потерянную красоту в другойязык. В язык линий. В язык красок. В язык символов, которые одни только и могутхоть как-то приблизиться к правде того, что он чувствовал.
Он шёл, и багровые всполохи в грудипонемногу утихали, превращаясь в ровное, тлеющее свечение. Ледяная тишинавокруг больше не давила, а обволакивала, как кокон. А золотые узоры памятиначали сплетаться в новые, невиданные рисунки в его голове.
Ему было шестнадцать лет. Вся жизнькончилась сегодня, у изгиба реки Шелони. И новая, странная, безмолвная жизнь —только что началась.
Он уходил в молчание, унося с собойпробитый крест и рождающийся в его разбитом сознании новый алфавит для описаниямира. Алфавит из боли, тишины и памяти.
Часть I: Находка и отзвук. Глава 1 (Наши дни, Соловки)
Холодный, солёный ветер с Белого морягулял по Соловецкому кремлю, забирался в узкие бойницы крепостных стен, свистелв щелях лесов, возведённых вокруг Преображенского собора, и неумолимо выискиваллюбую возможность просочиться под одежду. Даже в конце июля здесь чувствовалосьдыхание севера — не зимней стужи, но вечного, глубокого холода, хранящегося вгранитных валунах, в толще монастырских стен, в самой воде залива.
Артём Ильич Сомов стоял на строительныхлесах, на высоте пяти метров от каменных плит пола, прислонившись спиной кхолодной, шершавой кладке стены. В руках он держал не кисть, а тонкийхирургический скальпель. Перед ним, на участке стены размером с книжныйразворот, проступал из-под слоя поздней, желтоватой штукатурки контур нимба. Неяркая позолота, а лишь тонкая, изначальная линия прориси, выполненнаятёмно-красной охрой по грунту — «санкирём». Линия была уверенной, но едвазаметной, как память, стираемая временем.
Артём выдохнул, и пар от его дыхания намгновение затуманил участок стены. Он ждал, пока конденсат исчезнет.Восстановление фресок Спасо-Преображенского собора было работой не для нервных.Тем более — для нервных в его положении.
Письмо из Петербурга пришло неделюназад. Официальное, на бланке Комитета по культуре. Сухим, канцелярским языкомему, ведущему реставратору мастерской «Лик», сообщалось о «временнойприостановке финансирования проекта реставрации росписей церкви Симеона и Анны»и «рекомендации рассмотреть вопрос о целесообразности дальнейшегосотрудничества в свете высказанных заказчиком претензий». Заказчиком былГеоргий Валерьевич Дугин, человек, чьё состояние начиналось с пары ржавых баржи выросло во что-то настолько огромное и неопределённое, что даже Forbes писало нём с оговорками. Дугин купил полуразрушенную церковь XVIII века, решивсделать из неё «фамильную усыпальницу в духе аскетичного гламура». Последниедва слова в этой формулировке заставляли Артёма сжимать кулаки.
Он помнил каждую деталь того роковогоразговора в отреставрированном, но ещё пустом помещении церкви. Дугин,щёгольски одетый, с умными, холодными глазами акулы, обошёл стены, постучалкостяшками пальцев по открытому участку древней штукатурки.
— Ну что, Артём Ильич, когда уженачнётся
— Георгий Валерьевич, мы на стадииукрепления грунта и расчистки. «Красота», как вы выражаетесь, — это первоначальныйслой живописи. Его нужно раскрыть, укрепить, тонировать утраты…
— Раскрыть, — перебил Дугин. — Этозначит, что там, под всеми вашими копотью и грязью, есть какие-то изображения?
— Конечно. По документам, это былароспись второй половины XVIII века, школа…
— Восемнадцатый век — это скучно, —отрезал Дугин. — Это всё эти пухлые амуры и тёмные краски. Я видел в Милане, водной частной капелле… Современная интерпретация византийских канонов. Золото.Много золота. Синий глубокий, как ночь. Лики… не такие строгие. Болееодухотворённые, что ли.
Артём почувствовал, как у негозашевелились волосы на затылке.
— Георгий Валерьевич, это памятникфедерального значения. Мы не имеем права писать поверх исторической живописи.Наша задача — сохранить то, что есть.
— Сохранить тёмные пятна? — Дугинусмехнулся. — Я плачу не за сохранение пятен. Я плачу за результат. Я хочу,чтобы здесь было светло, торжественно и… эстетично. Чтобы гости понимали — тутпокоятся не просто какие-то Дугины, а люди со вкусом.
— Это не вопрос вкуса, это вопрос законаи профессиональной этики, — голос Артёма стал тише, но в нём появилась сталь. —Мы можем раскрыть авторскую живопись, укрепить её, сделать щадящую реставрацию.Всё. Предложение написать новую роспись «в стиле» противоречит…
— Вам противоречит ваш гонор, молодойчеловек, — холодно сказал Дугин. — Вы реставратор. Я — заказчик. Я формулируюзадачу. Или вы её выполняете, или я найму тех, кто более гибок в восприятиихудожественных задач.
Артём посмотрел на своего напарника,Мишу, который стоял в стороне, потупив взгляд. Потом медленно, чётко произнёс:
— Тогда вам придётся искать другогоисполнителя. Мы не занимаемся фальсификацией.
Тишина в пустом храме была звонкой.Дугин несколько секунд молча смотрел на него, потом кивнул, без тени эмоций.
— Как знаете. Жаль. Говорили, вы лучшийв городе по древней стенописи.
— Я лучший в городе по её
Через три дня пришло письмо. А ещё черездень Миша, запинаясь, позвонил и сказал, что его мастерская берёт этот заказ.«Артём, ты понимаешь, это деньги… У меня семья, ипотека… А он сказал, что еслимы сделаем «как в Милане», он протолкнёт нас на реставрацию в Петродворец…»
Артём открыл глаза. Контур нимба сновабыл ясен. Он приложил к стене ладонь. Камень был ледяным, несмотря на лето.Здесь, на Соловках, всё было прочно, фундаментально и честно. Камень оставалсякамнем. Штукатурка — штукатуркой. Подделка здесь была невозможна в принципе —слишком много глаз учёных, монахов, просто неравнодушных людей следило за каждымдвижением реставраторов. Сюда его пригласили как признанного мастера по работес новгородской и северной стенописью. Контракт был на два месяца — расчистка иукрепление фрагментов живописи в нижнем ярусе собора, сильно пострадавших отсырости. Это была отдушина. Бегство. Работа, которая лечила душу.
Он снова сосредоточился на стене.Участок был сложный. В XIX веке, во время одного из многочисленных ремонтов,стены грубо перештукатурили, замазав старые фрески. Потом по этой штукатуркенаписали маслом новых святых — более каноничных, скучных, но соответствующихдуху времени. Сейчас предстояло аккуратно, слой за слоем, снять поздниенаслоения, не повредив хрупкую основу XVI века.
Артём включил налобную лампу. Узкий лучхолодного света выхватил из полумрака лесов участок стены. Он приложил кповерхности влажный тампон из марли, дал размокнуть несколько минут. Потомкончиком скальпеля, с точностью ювелира, начал подцеплять край позднейштукатурки. Она отходила пластами, крошась. Под ней проступал более тёмный, плотныйслой известкового грунта. И на нём — та самая красная линия.
Работа требовала абсолютнойконцентрации. Каждый миллиметр вскрытия был риском. Можно было прорезать грунти потерять авторскую линию навсегда. Мир сузился до размера ладони: шершаваяповерхность, блеск стали скальпеля, собственное дыхание. Постепенно из небытияпроявлялся не только нимб, но и часть лика — высокий лоб, изгиб брови.Выражение спокойное, но не отстранённое. Взор, казалось, был направлен куда-товнутрь, в глубину самой стены, или в глубину времени.
«Инок-молчальник, — подумал Артём,сверяясь с описью. — Неизвестный святой местного почитания. XVI век».
Он работал несколько часов, делая лишькороткие перерывы, чтобы размять затекшие плечи и шею. Леса вокруг него былипусты. Основная группа реставраторов работала в алтарной части. Здесь, всеверо-западном углу собора, было тихо, прохладно и немного зябко.
К полудню открылся фрагмент размеромпримерно 30 на 40 сантиметров. Прояснился почти весь лик — худое, аскетичноелицо с глубоко посаженными глазами, прямой нос, тонкие, сжатые губы. Немолодой, но и не старый человек. Мужчина, познавший тишину. Но не мирную, акакую-то… напряжённую. Внутреннюю. Артём отодвинулся, рассматривая работу.Что-то было в этом лике необычное. Не иконописная схема, а почти портретнаявыразительность. Взгляд, несмотря на всю условность техники, был живым. Полнымтой самой тишины, которая казалась громче любого крика.
Артём достал из сумки фотоаппарат смакрообъективом и начал фиксировать этапы работы. Вспышку он не использовал —только естественный свет из узких окон и свою лампу. Сделав серию снимков, онснова приблизился к стене, чтобы укрепить открытый участок специальнымсоставом.