Артем Мещеряков – «Последний рабочий день». Сборник рассказов (страница 4)

– Вот ты – игрок, а твой дед – это мастер, что выпилил доску, убрал заусенцы, нанёс рисунок и лак. Эта работа заняла у него всю жизнь. А твой отец придумал особенную форму фигур, выточил их и расставил на доске. И всё это они делали, чтобы ты смог начать игру.– Позволь спросить, твой отец любил читать, а дед? – мягким тоном спросил Жан Льюпье. – Да, они очень любили это дело, были книгочеями. От деда и отца мне досталась домашняя библиотека. Это был волшебный мир, который моя семья не могла себе позволить, но как-то всё-таки смогла её собрать. Это был повод для гордости. Я не знал никого из сверстников, кто вот так мог читать не электронные книги. – Видишь, их вклад в твоё мироощущение намного больше, чем ты мог себе представить. Ты играешь в шахматы, Аркадий? – спросил меня Жан Льюпье, сделав глоток чая. – Иногда.

– Конечно, Аркадий, я ценю твой дар повествования.Я задумался над словами моего собеседника. – Позволите рассказать вам историю, Жан?

– Когда мне было восемь, мы с мамой и папой жили в небольшом домике на отшибе города. Довольно бедно, но всё же могли себе позволить держать несколько собак и кота. Мои родители вложили мне в голову мысль, что братья наши меньшие являются полноценными членами семьи и имеют равные со мной права. Для мальчика восьми лет это была кристаллизированная истина. Пёс по кличке Валихан спал у меня на кровати, прямо в ногах. А размера он был приличного, мощный такой, охотничьей породы – бультерьер. Я его дико любил и считал человеком в теле собаки. У нас на улице было много ребят моего возраста. Одного из них звали Алёша. Хороший малый, добрый, но любил похулиганить. По соседству с ним, через сетчатый забор, жила тётенька, у которой был огромный чёрный пёс непонятной породы. Он был так мохнат, что курчавые волосы закрывали ему даже глаза. Алёша купил себе под Новый год петарды и начал этого пса ими пугать. Собаку звали Пират. Помню, как зашёл к Алёше в гости, а он как раз кидает к забору очередную петарду, приводя и без того разъярённого Пирата в бешенство. Этот пёс увидел меня, и что-то в его собачьем разуме на мне зациклилось. Он обозлился. С того дня Пират начал пытаться вырваться из двора и меня покусать. Один раз ему это почти удалось, но я вовремя удрал на велосипеде. И вот тёплым майским вечером мы гуляли всей своей компанией. Пират всё-таки выбежал из своего двора, пробежал мимо моих друзей и с яростью вцепился мне в бедро, чуть выше перегиба колена. Рана оказалась серьёзной. Мой отец был довольно суровым. Его туманное прошлое, разложенное по дому холодное оружие подсказывало, что он опасный человек. Через несколько дней, удостоверившись, что Пират не болен бешенством, мой отец забрал его у хозяйки. Я так боялся этого пса, что до сих пор помню, как ужас растекался по моим мышцам. Кстати, и других собак я тоже начал шарахаться – мне казалось, что из-за того, что я боюсь, они на меня кинутся, потому что чувствуют страх. Отец подвесил Пирата на яблоне за шею и мечом отсёк голову. А потом спросил наблюдавшего со стороны меня: «Слышишь, как льётся кровь твоего врага?» Я замолчал, взглянув во внимательные глаза художника. – Вот такую фигуру выточил для меня отец. Я стоял и думал: для кого-то же Пират был человеком, запертым в теле пса. Я смотрел на Валихана и боялся, что кто-нибудь вот так лишит меня моего брата жизни. Только после того, как мне стукнуло двадцать пять, меня осенило, что, если бы не отец, Пират бы точно меня убил. Но я до сих пор не могу понять: это был плохой поступок с нашей стороны? Мы же забрали жизнь члена семьи этой тётеньки, так? Или же он был для неё просто домашним питомцем, потому что круглые сутки жил на улице, во дворе, в холодной будке? Она его там держала. Я до сих пор не знаю. Но одно я знаю точно: в ту ночь я перестал бояться собак.

– Вопрос в другом: поступок твоего отца – это было проявление «человеческого», то есть местью, или же сработал основной принцип выживания в природе? Как мы знаем, наш мир имеет хищную сущность. Даже человеческий разум во всём своём величии не смог изменить основополагающий принцип – «Убей или будь убит». – Жан Льюпье встал с кресла и подошёл к гигантскому окну в форме арки.Жан Льюпье задумчиво нахмурился. Сделав глоток чая, он начал говорить:

– Согласен, – коротко ответил я и сделал глоток терпкого чая.Мне нужно было хорошенько подумать, поэтому я не спешил давать ответ. – Не нужно отвечать, Аркадий, – Жан Льюпье будто читал мои мысли. – А давай-ка и вовсе сменим тему на более приятную.

– Конечно, я очень хочу знать, кто они, – мне было трудно говорить, ком стоял в горле из-за этой ужасной новости.– Ну, слушай. Последние десять лет я пропал из медийного пространства с одной целью – создать кое-что важное, не отвлекаясь на собственное эго и социальные игры. Но мне нужна помощь, – художник вернулся в своё кресло и посмотрел мне в глаза. – Надеюсь, я могу как-то вам помочь? – Я читал твои романы «Незнакомец в зеркале» и «Парализованная доброта». Мне они оказались по душе. Поэтому я тебе всё расскажу. У меня обнаружена болезнь Хантингтона – это редкое генетическое заболевание, которое разрушает мозг. Сначала тело перестаёт слушаться, потом и разум. Но меня это не сильно страшит. Я хочу довести до конца свою картину. Высказаться в последний раз, – Жан Льюпье по-отечески улыбнулся. – Я давно перестал общаться с людьми, но у меня всё же есть друзья, которые искренне любят искусство. Хочешь знать, кто они?

– Прошу, зайдите познакомиться, – в комнату вошли три робота разного вида. Один был похож на идеального человека из прошлого – высокий мужчина крепкого телосложения. Его угрюмое, будто высеченное из камня лицо обрамляла густая борода. Он напомнил мне царя Леонида Спартанского. Его выдавали руки: из рукавов рубашки выходили стальные кисти. Другой робот был тоже гуманоидного типа, но выглядел как типичный робот позапрошлого поколения – проще говоря, железный человек. Ну, а последний вошедший робот оказался женщиной. Это модель новейшего поколения – почти человек. Она не красива и не уродлива, не худа и не полна. Увидев эту девушку в толпе, я, скорее всего, не запомнил бы её внешности. Тётка Обыкновенная, работающая в пекарне или в отделе службы поддержки психологически пострадавших от действий ИИ. Единственное, как можно отличить её от реального человека, – это небольшой круглый светящийся индикатор на правом виске, который загорается синим, зелёным, жёлтым и красным цветами во время разных выполняемых операций. Например, оплата счёта или сопряжение с каким-нибудь устройством. Меня сейчас прямо подмывало сказать: «С другим устройством».

– Ты совершенно прав, – сказал художник и посмотрел на своих подмастерьев-роботов. – Разум заслуживает свободы. А теперь ответь: если на одну чашу весов положить свободу для каждого на этой планете, а на другую – почти окончившуюся жизнь дряхлого старика, который вот-вот потеряет возможность заниматься самым любимым делом, потому что его тело откажется его слушать? Как думаешь, что перевесит? К тому же старик так устал, что сам желает пойти на рандеву со смертью, – после этих слов он поднял перед собой ладонь и замер. Его кисть прошибал тремор. Болезнь уже глубоко пустила свои корни.– Они пишут картину вместе со мной. И знаешь, что я понял за эти два года совместной работы? У них формируется личность… Только вот человечество не готово признавать божественную природу неживой материи. А я чувствовал, с какой страстью они пишут, ощущал, с какой жаждой наблюдают за полётом ласточек, видел, как любовь возникает внутри них, когда они своими руками ухаживают за садом. Люди оказались не одиноки, другие разумные существа здесь, у нас во дворе. Аркадий, мне правда нужна твоя помощь. – Жан, я даже не знаю, что сказать. Так что от меня нужно? – Скажи, как ты относишься к смерти и насилию? – Я считаю, что личность должна быть неприкосновенна – как физически, так и психологически. Это свобода, и для меня она выражается не в том, что я могу делать всё, что захочу, а в том, чтобы не делать того, чего делать не хочу.

– Ха-ха-ха, – художник рассмеялся от знания, что ему предстоит мне рассказать. – Пойдём, я тебе кое-что покажу.– Что вы хотите, чтобы я сделал? – мне стало не по себе.

Жан Льюпье встал с кресла и медленно пошёл к выходу из библиотеки. Я окинул взглядом это удивительное помещение с тысячами уникальных книг. Никаких тебе электронных носителей. Нет, я совершенно не против электронных книг, более того, сам люблю читать при выключенном свете, прильнув головой к подушке, какой-нибудь редкий роман, который в бумажном виде давно утрачен. Но библиотека – это другое. Библиотека – это музей Слова.

– Это честь для меня.– Аркадий, тебя волнуют деньги? Ты в достаточной мере обеспечен? – спросил художник, пока мы шли по коридору, увешанному с двух сторон картинами. – Собственно, справляюсь как-то. Не всегда могу вылечить заболевший зуб или купить билет на самолёт, но на еду хватает. – У меня было много талантливых приятелей, которые создавали удивительные вещи. А потом на их головы свалились огромные деньги, превратив их в бездарности. Большие деньги – это болезнь, которая может поразить любого. Они замещают собой душу. Чем больше к тебе приходит денег, тем больше тратится души. Если на тебя вдруг свалятся золотые горы, а это может произойти с каждым талантливым человеком, как я уже говорил, тебе нужен план, как сохранить свою душу, – мы подошли к тяжёлой деревянной двери. – Если честно, я не думал о больших деньгах и тем более не помышлял о них. Потому и плана у меня нет. – Тогда позволь, я покажу тебе свой план, – сказал Жан Льюпье и взялся за медную ручку.