Артем Мартынов – Камикороши - Убийца богов (страница 2)

Демон раскрыл пасть.....

Прошли годы.

Сколько именно — Ченху считал плохо, потому что в горах время идёт иначе. Там нет рынков, чтобы отмерять недели, нет праздников, чтобы делить годы, есть только смена снега и оттепели, смена боли в мышцах и привыкания к ней, смена того, что не можешь, и того, что уже можешь. По этому счёту Ченху был богат.

Он шёл по дороге один, как шёл уже который день, и думал о том, что слишком долго шёл. Не по этой дороге — по жизни. Вся его жизнь была одним длинным движением в одну сторону, и он не всегда был уверен, что сторона выбрана верно, хотя выбора, если разобраться, у него никогда не было.

В ту ночь, когда деревня сгорела, он бежал. Долго бежал — сначала от огня, потом просто потому что ноги ещё помнили, как это делается, а останавливаться было страшнее, чем двигаться. Он шёл в горы, потому что горы были впереди, а всё остальное осталось позади и горело. В горах он нашёл додзё — заброшенное, с просевшей крышей и стенами, которые держались скорее по привычке, чем по необходимости. И мастера.

Он не был мастером меча. В горах не было кузниц, не было железа, не было ничего, из чего можно было бы выковать клинок. Но старик знал другое. Он знал, что тело — это тоже оружие, если обращаться с ним достаточно долго и достаточно жестоко. Он знал, как двигаться так, чтобы противник не успевал предугадать. Он знал, где у человека болевые точки, и как правильно падать, и как бить в одно место снова и снова, пока это место не перестаёт существовать как проблема. Он учил молча, почти без слов, и Ченху учился так же — молча, впитывая каждое движение как сухая земля впитывает воду, быстро и без остатка.

Годы шли. Ченху становился сильнее, а потом он спустился с гор.

Не сразу на турнир. Сначала — просто в мир. Потому что в горах не было того, что ему было нужно: информации. Год он провёл среди людей, в деревнях и портовых городах, в чайных домах и на рыночных площадях, слушая разговоры и задавая редкие, точно выбранные вопросы. Он собирал слухи о демоне так, как собирают осколки разбитого сосуда — по одному, с разных концов, не зная поначалу, сложится ли из них что-то целое.

Сложилось.

Демон был не из тех, кого можно выследить. Он появлялся раз в несколько лет — в разных местах, без предупреждения, без следов — и снова исчезал, как исчезает запах дыма, когда ветер меняет направление. Ни армия, ни клан, ни даже боги за всё это время не смогли его поймать. Боги, впрочем, не убивали демонов — они отправляли их в ад, как отправляют преступника в тюрьму. Заточали. А демон через сколько-то лет выходил снова, и всё начиналось сначала.

Ченху думал об этом долго. Он сидел однажды вечером в маленькой чайной на краю рыночной площади, держал в ладонях горячую чашку, смотрел, как поднимается пар, и думал: что толку от богов, если они не убивают? Что толку от тюрьмы, если у неё нет стен? Надеяться на богов — значит надеяться на то, что кто-то другой решит твою задачу. А его задачу не решит никто, кроме него самого.

Но мастерства не хватит. Это он понимал трезво, без самообмана. Голые кулаки против существа, которое одним выдохом стирает с земли три хижины — это не храбрость, это глупость. Ему нужна была другая сила. Сила, которую нельзя наработать в горах. И тогда он вспомнил про турнир.

Мать рассказывала о нём в ту ночь. В самую последнюю ночь, когда всё ещё было целым. Победитель забирается в пантеон и становится богоподобным воином. Существом, способным противостоять демонам. Не просто сильным человеком — чем-то большим. Чем-то достаточно большим, чтобы убить то, что нельзя убить обычными руками.

Турнир проводился раз в десять лет, и следующий был скоро. Он шёл туда уже несколько дней, и дорога была длинной, и ветер дул в лицо, и мышцы после многих лет в горах несли его легко, почти без усилий. Он думал о матери. О том, как она улыбалась в ту ночь — не снисходительно, а по-настоящему, как улыбаются люди, которые верят в то, о чём говорят. Он думал об отце, который шагнул на порог и остановился, потому что остановиться было всё, что он ещё мог сделать.

Он не позволял себе думать об этом долго. Мысли о родителях были как угли под золой — стоило на них подуть, и они вспыхивали снова, и тепло от них было совсем не то тепло, которое согревает.

Впереди на дороге что-то двигалось.

Ченху опустил накидку чуть ниже на лицо и продолжил идти. Турнир ждал. Демон где-то существовал. А путь мести, как и любой другой путь, начинался с одного шага и требовал следующего. Дорога шла вдоль края обрыва, и ветер с него дул холодный, пахнущий хвоей и далёкой водой. Ченху услышал его раньше, чем увидел.

Сначала — шаги. Уверенные, чуть тяжелее, чем нужно, как бывает у людей, которые привыкли, что земля обязана выдерживать их вес без возражений. Потом — фигура на дороге, перекрывшая путь с той спокойной намеренностью, с какой камень перекрывает ручей.

Мужчина был примерно одного роста с Ченху, но держался так, будто был на голову выше. Накидка — добротная, тёмная, с вышивкой по вороту, которую носят люди, желающие казаться состоятельными, не будучи ими. Меч на боку. Взгляд — быстрый, цепкий, из тех, что сразу ищут, за что зацепиться.

— Далеко идёшь? — сказал он.

Ченху не ответил. Он сместился чуть влево, намереваясь обойти.

Мужчина сместился следом — не агрессивно, почти танцующим шагом, и улыбнулся.

— Ченху, — сказал он. — Ведь ты Ченху?

Ченху остановился. Под накидкой лицо было скрыто достаточно, чтобы случайный встречный не узнал. Значит, это не случайный встречный.

— Сифу, — представился мужчина, будто они встретились на рынке. — Можешь не благодарить за то, что назвал тебя по имени. Просто грех не признать человека, о котором столько говорят.

— Говорят разное, — сказал Ченху.

— Говорят, — охотно согласился Сифу, — что ты спустился с каких-то гор, дерёшься голыми руками в эпоху, когда приличные люди пользуются мечами, и при этом умудрился не умереть. Говорят, что тебя звал к себе клан Тёмной Нити — те самые ассасины, которые существуют уже лет двести и за всё это время не позвали к себе никого, кто сам к ним не пришёл. А ты, значит, отказал.

Ченху посмотрел на него. Потом посмотрел на дорогу за его спиной.

— Не мешай идти, — сказал он.

— Туда же иду, — сказал Сифу и развёл руками с видом полной невинности. — На турнир. Так что, считай, мы попутчики.

Он пошёл рядом — не спрашивая разрешения, как идут люди, твёрдо решившие, что их общество является подарком, а не бременем. Некоторое время они шли молча, и Ченху уже начал надеяться, что так и продолжится.

— Знаешь, — сказал Сифу, — люди идут на турнир по-разному причинам. Вот я, например. Я и так сильнейший. Это не хвастовство, это просто факт, с которым неудобно спорить тем, кто меня видел в деле. Но сила, о которой никто не знает, — это как фонарь в пустой комнате. Светит, а толку нет. Я хочу, чтобы знали. Понимаешь? Вот тогда будет полный порядок.

Он помолчал секунду.

— А ты?

Ченху сжал кулак. Не резко — медленно, как сжимают что-то, что нужно удержать внутри.

— Чтобы стать богом, — сказал Сифу задумчиво, как человек, рассуждающий вслух и ни к кому конкретно не обращающийся. — Отомстить за тех, кого убили. За родителей, например. Единственный выживший мальчик из сожжённой деревни — это ведь ты, верно?

Ченху остановился.

Сифу тоже остановился — на шаг впереди, и повернулся. В его взгляде не было злорадства. Была точность. Как у человека, который нашёл нужную щель в броне и теперь просто констатирует её наличие.

— Спешу огорчить, — сказал он почти мягко. — Турнир выиграю я. Это тоже не хвастовство, это план. А значит, богом станешь не ты. А значит, демону своему ты не отомстишь. — Он чуть наклонил голову. — Раз уж мы всё равно встретимся там, зачем тянуть? Сразимся здесь. Проигравший уходит.

Некоторое время было слышно только ветер.

— Ты болобол, — сказал Ченху. — Но раз заткнуть тебя можно только одним способом — ладно. Давай.

Они не успели даже принять стойку.

Из чащи вышел мужчина — тяжело, как выходят те, кому каждый шаг даётся отдельным усилием воли. Он держал руку прижатой к боку, и между пальцами темнело что-то влажное. Лицо — бледное, с той особенной белизной, которая бывает не от природы, а от потери крови, когда тело начинает экономить на всём, кроме главного. Он сделал несколько шагов и остановился, глядя на Ченху.

Не на Сифу. На Ченху.

Взгляд был странным — не взгляд незнакомца, увидевшего случайного путника, а что-то другое. Узнавание без знакомства. Как смотрят на человека, о котором много слышали, и вот наконец видят.

— Вы знакомы? — спросил Сифу, переводя взгляд с одного на другого с живым любопытством человека, который только что собирался драться, но теперь готов немного подождать ради интересного зрелища.

Ченху не ответил. Он смотрел на незнакомца — на рану, на руку, на бледность лица — и молчал с той спокойной внимательностью, с какой опытный охотник смотрит на след: не торопясь, собирая всё, что можно собрать, прежде чем двигаться дальше.

— Помогите мне, — сказал мужчина. Голос был ровный, без дрожи, что само по себе говорило о многом — либо он привык к боли, либо умел прятать её так хорошо, что она уже стала частью голоса.