Артем Мартынов – Камикороши - Убийца богов (страница 13)

Последней задержалась Богиня Полумесяца.

Она не принимала истинного облика — просто стояла, и смотрела на Ченху, которого Сифу уже удерживал на ногах у дальней стены. В её взгляде было что-то, у чего не было названия в человеческом языке — не жалость, не тревога, что-то более древнее и более тихое. Она смотрела так, как смотрит луна на всё, что происходит внизу: видит, но не вмешивается, потому что такова её природа — освещать, но не менять.

Потом её не стало тоже.

Площадь бесновалась. Ченху слышал это издалека — с той дистанции, которую создаёт потеря крови, когда мир вокруг начинает казаться не менее реальным, но значительно менее важным. Сифу что-то говорил ему — он слышал голос, но не слова. Чувствовал руку на плече. Чувствовал холод камня за спиной.

Потом — темноту.

Он пришёл в себя от запаха.

Не от боли — боль была, но она стала уже привычным фоном, тем постоянным гулом, к которому тело приспосабливается и перестаёт считать событием. Запах был другим — резкий, травяной, с горечью, которая бывает у снадобий, сделанных людьми, знающими своё дело и не озабоченными тем, приятно ли это пациенту. Ченху открыл глаза.

Шатёр. Невысокий, из грубой ткани, пропускающей свет — не тот, дневной, а более мягкий, рассеянный, каким бывает свет на излёте дня или в начале утра. За стенками шатра было слышно движение — голоса, шаги, далёкий звук чего-то деревянного, ударяющегося о камень. Город жил дальше, не интересуясь тем, что произошло на арене, или интересуясь, но по-своему — разговорами, слухами, пересказами, которые с каждым новым ртом становились всё менее похожими на то, что было на самом деле.

Ченху попробовал сесть. Получилось — медленно, с усилием, которое напомнило ему, что тело помнит всё, что он с ним сделал, и намерено напоминать об этом ещё долго.

— О, — сказал Сифу.

Ченху повернул голову. Сифу стоял в углу шатра и разговаривал со служанкой — молодой девушкой с корзиной снадобий, которая слушала его с тем выражением, которое появляется у людей, желающих, чтобы разговор закончился, но не знающих, как это вежливо обозначить. Сифу говорил что-то — судя по жестам, самодовольное и, по его мнению, остроумное. Девушка отступила на шаг. Потом ещё на один. Потом оттолкнула его руку от своего плеча и вышла из шатра с той поспешностью, которая была уже не вежливостью, а просто скоростью.

— Погоди! — крикнул Сифу ей вслед. — Я хотел сказать, что я достаточно известная личность здесь — учитель победителя прошедшего турнира, между прочим, — и найду себе куда лучше! Просто к сведению!

Полог шатра упал. Сифу постоял секунду. Потом повернулся к Ченху с видом человека, привыкшего к тому, что мир не всегда оценивает его по достоинству, и давно с этим смирившегося.

— Очнулся, — сказал он. Не как вопрос — как констатация, с тем облегчением в голосе, которое он, очевидно, намеревался скрыть, но не очень старался. — Добро пожаловать обратно.

Ченху попробовал встать. Ноги держали — слабо, но держали.

— Стоп, стоп, — сказал Сифу, сделав движение вперёд. — Целитель сказал лежать. После такого надо лежать. Я бы лежал. С удовольствием. Дня три минимум, без зазрения совести.

— Сколько я пролежал? — спросил Ченху.

— Пять лун, — сказал Сифу. — Шестое солнце пошло.

Ченху обработал эту информацию. Что-то в его лице изменилось — не резко, но Сифу, уже научившийся читать это лицо лучше, чем хотел бы, заметил.

— Пять дней, — сказал Ченху.

— Да. — Сифу помолчал. — А чего ты? Куда торопишься?

— Время идёт, — сказал Ченху. — Демон объявится. А я не стал богом. Мне нужен другой способ.

Сифу открыл рот. Закрыл. Потом сказал:

— Слушай, раз уж ни я, ни Мо при деле не остались — может, отправим в пантеон заявку? Мол, есть кандидаты, рассмотрите? Я могу написать. У меня хороший почерк.

Ченху посмотрел на него.

— Шутка, — сказал Сифу немедленно. — Очевидная шутка.

Они вышли из города молча — Ченху впереди, Сифу чуть сзади, на то расстояние, которое позволяло подхватить если понадобится, но не было навязчивым. Дорога уходила через поле в лес, и лес принял их той плотной, влажной тишиной, которая бывает у старых деревьев, привыкших к тому, что под ними происходят человеческие дела, и давно переставших этому удивляться.

Ченху остановился когда деревья сомкнулись вокруг. Постоял секунду. Потом повернулся к ближайшему дубу — старому, со стволом в три обхвата, с корой задубевшей за столетия в нечто среднее между деревом и камнем. И ударил.

Кулак вошёл в ствол. Дерево качнулось. По стволу пошла трещина — от места удара во все стороны, как трескается лёд когда в него бросают камень. Несколько птиц сорвались с ветвей с испуганным криком.

Сифу стоял и смотрел на трещину. Потом на Ченху. Потом снова на трещину.

— Ладно, — сказал он тихо. — Может, и правда хватит лежать.

Ченху опустился на землю у корней дуба. Прислонился спиной к стволу. Злость вышла в удар, но ушла не вся — осталась где-то внутри, тихая, горячая, как угли под золой, которые не гаснут, просто перестают быть видны.

— Иди своей дорогой, — сказал он.

Сифу не ответил сразу. Он стоял, смотрел в лес и крутил в пальцах какую-то ветку, подобранную с земли — бессмысленное, рассеянное движение, которое бывает у людей, обдумывающих что-то и не торопящихся с выводами.

— Слышишь? — сказал Ченху. — Нас ничего больше не объединяет. Турнир закончился. Мой путь — не тот, на котором заводят попутчиков. Иди, куда шёл.

— А куда ты идёшь? — спросил Сифу.

— Не твоё дело.

— Без клана, без богов, без способа убить демона — и не моё дело, — повторил Сифу задумчиво, как будто проверяя, насколько это звучит разумно. — Понял. Очень убедительно.

— Сифу. — В голосе Ченху появилось предупреждение. — Я не намерен заводить друзей. Мой путь мести не предполагает попутчиков. Если ты не уйдёшь сам — я найду способ тебя убедить.

Что-то в лице Сифу изменилось. Не обида — что-то глубже, что обычно не показывают.

— Думаешь, ты один такой, — сказал он. Голос был другим — без иронии, без бравады. Просто голос. — Думаешь, только у тебя что-то забрали.

Ченху молчал.

— У меня был клан, — сказал Сифу. — Была семья. Жена. Дочь — только ходить научилась, всё время падала и смеялась при этом. Демоны пришли ночью. Я выжил потому что был в дозоре. — Он бросил ветку. — Везение это или нет — до сих пор не решил.

Тишина в лесу была густой, живой — шелест листьев, далёкий стук дятла, ветер в кронах.

— У каждого своя ноша, — сказал Ченху. — Неси её молча. Как я несу свою.

— Как ты несёшь свою, — повторил Сифу, и в голосе его не было злости — только та усталость, которая бывает у людей, долго пытавшихся достучаться и понявших что не получится. — Ты её не несёшь. Она тащит тебя. И ты называешь это путём.

Он встал. Отряхнул одежду. Сделал несколько шагов в сторону — туда, где дорога расходилась. Остановился, не оборачиваясь.

— Удачи тебе, — сказал он. — С твоим демоном.

Он сделал ещё шаг. Потом ещё.

И тут из чащи вышел старик.

Сифу остановился — резко, как останавливаются когда неожиданно видят что-то знакомое в незнакомом месте. Он обернулся к Ченху.

— Это же тот самый, — сказал он вполголоса. — У костра. Который про демонов рассказывал.

Старик был тем же — то же лицо, глубоко изрезанное временем, те же живые, слишком яркие для старика глаза. Он шёл через лес с той же лёгкостью, с которой ходят по открытой дороге — ни ветка не задела, ни корень не остановил, как будто лес расступался перед ним сам, не делая из этого события.

Он остановился перед Ченху и сказал без предисловий:

— Насколько велико твоё желание убить демона-оборотня?

— Отстань, — сказал Ченху. — Не испытывай терпение уважения к старцам.

— Если твои помыслы таковы, каковы они есть, — сказал старик, будто не услышав, — и ты готов идти до конца — я помогу тебе.

Ченху посмотрел на него.

— Чем? — сказал он. — Нарушить вето Льва? Найти демона, которого не могут поймать боги? Убить того, кого убивать запрещено? — Он усмехнулся — коротко, без веселья. — Как именно старик у дороги поможет мне в этом?

Старик улыбнулся. Медленно, как улыбаются те, кто ждал именно этого вопроса.

Что-то в этой улыбке было не так. Ченху почувствовал это раньше, чем понял — то ощущение, которое бывает когда смотришь на вещь и видишь вещь, но что-то внутри уже знает, что это не вещь. Слишком прямая спина. Слишком лёгкий шаг. Слишком много в глазах всего, чтобы они принадлежали просто старику у лесной дороги.

— Яви истинный облик, — сказал Ченху. — Бог чего бы ты ни был.

Старик больше не улыбался. Он стоял секунду — неподвижно, как стоит что-то перед тем как стать собой, — и начал меняться.

Стремительно. Без торжественности арены — просто фигура расширилась, выросла, и там где стоял старик теперь стоял Тигр. Огромный, с бычьими рогами и четырьмя глазами, с хвостом оканчивающимся остро как копьё, с когтями каждый из которых был длиной с нож. Он заполнил пространство между деревьями не физически — присутствием, которое давило на грудь как давит воздух перед грозой.

Сифу, так и не успевший уйти, стоял в трёх шагах и смотрел на всё это с выражением человека, у которого кончились слова — что само по себе было событием редким и значительным.