Артем Мартынов – Камикороши - Убийца богов (страница 11)

Потом тишина кончилась — и толпа взорвалась снова, но теперь уже по-другому, смешанно, в несколько голосов сразу: кто-то кричал одобрительно, кто-то — возмущённо, кто-то просто кричал, не разбираясь ещё в собственных чувствах.

— Стоп, — сказал Сифу.

Он сказал это негромко, но с той интонацией, с которой говорят люди, принявшие решение и теперь намеренные его озвучить вне зависимости от последствий. Он шагнул вперёд — удерживая Ченху одной рукой и обращаясь к помосту богов другой.

— Бой надо отложить, — сказал он громко, так чтобы слышали боги. — Ченху ранен. Его только что ударили ножом, он истекает кровью прямо сейчас. Какой бой до смерти, если один из участников уже умирает?

Боги посмотрели на рану. Богиня Полумесяца сделала едва заметное движение — не жест, просто изменение в том, как она сидела, чуть вперёд, чуть напряжённее. Люди в толпе тоже смотрели — и в их взглядах было то смятение, которое бывает у людей, когда правила, которым они привыкли доверять, вдруг перестают казаться справедливыми.

Лев смотрел на рану. Потом на Ченху. Потом сказал:

— Правила турнира непреложны. Турнир начинается с восхода и заканчивается на закате. Бой должен состояться сегодня. Таков древний обычай, и он не меняется ради обстоятельств.

Толпа ахнула — не все, но достаточно многие, чтобы звук был слышен.

Ченху стоял, держась за бок, чувствуя как кровь медленно пропитывает ткань под ладонью, и смотрел на Льва. В голове у него было странно тихо — не та тишина, которая бывает от слабости, а та, которая бывает когда всё уже понятно и думать больше не о чем. Бой состоится. Раненым. Против Мо — который дрался весь день и не получил ни одной царапины. Против человека, у которого есть меч и который умеет им пользоваться. Это была не задача. Это была стена.

Он отпустил бок. Выпрямился. Посмотрел на Сифу.

— Перевяжи, — сказал он.

Сифу перевязывал молча.

Это само по себе было необычно — Сифу редко делал что-либо молча, и его молчание сейчас говорило больше, чем обычно говорили все его слова вместе взятые. Он разорвал кусок ткани — длинный, белый, из-за пазухи, где у него всегда было что-то припасено для случаев, которые он вслух называл непредвиденными, а на деле просто предвидел заранее. Обмотал торс Ченху плотно, с той аккуратной жёсткостью, которая бывает у людей, умеющих перевязывать не потому что учились, а потому что приходилось.

— Меч возьми, — сказал он, затягивая последний узел.

— Нет.

— Ченху. — Сифу не повысил голос. — Там Мо. Ты его видел. Ты ранен. Хоть какое-то оружие — это разница между...

— Что толку от меча, которым не умею драться. — Ченху проверил повязку ладонью — плотно, держит. — Тем более раненому. Он мне мешать будет больше, чем здоровому.

Сифу смотрел на него несколько секунд. Потом опустил руки.

— Ты понимаешь, что я не могу тебе помочь там.

— Понимаю.

— И что если ты умрёшь — это будет очень плохой день. Для тебя в первую очередь, но и для меня тоже, в свои.

— Сифу.

— Что?

— Замолчи.

Сифу замолчал. Что было, пожалуй, третьим или четвёртым разом за всё время их знакомства, когда он сделал это без спора.

Снаружи донёсся рёв — не человеческий, низкий, идущий из груди как гром из тучи. Лев объявлял финал. Голос его прокатился по площади и, казалось, по всему городу, отражаясь от стен и черепичных крыш, тревожа воробьёв на карнизах и заставляя торговцев в дальних рядах на секунду прекратить разговоры и поднять голову. Финалисты должны выйти в центр арены. Сейчас.

Ченху выпрямился. Потрогал повязку последний раз — не потому что сомневался, просто привычка охотника проверять снаряжение перед выходом. Потом пошёл к выходу из-под навеса.

Сифу шёл рядом до самого края — до той черты, за которую уже нельзя было идти. Они остановились. Ченху сделал ещё шаг, и ещё один, и вышел в центр.

Арена встретила его криком.

Толпа неистовствовала — тем особенным неистовством, которое бывает у людей, долго ждавших чего-то огромного и наконец получивших это. Они кричали имена, они кричали просто так, они свистели и хлопали, и в этом общем звуке не было ничего от вчерашнего праздничного гула у костров — там было тепло, здесь была жажда. Разные вещи.

Мо уже стоял в центре. С мечом. Спокойный — так же, как стоял весь день, как стоял в очереди на запись, как стоял всегда, насколько Ченху успел его видеть. Шрам на скуле в закатном свете казался глубже, чем когда-либо. Он посмотрел на Ченху — на повязку, на пустые руки — и что-то в его лице изменилось. Не жалость. Не пренебрежение. Что-то, у чего не было простого названия.

Мо поднял меч. Бой был объявлен.

Первый удар пришёл быстро — не молниеносно, но быстро, с той выверенной скоростью, которая является результатом не взрывной силы, а многолетней точности. Горизонтальный, на уровне груди. Ченху ушёл — едва. Чуть медленнее, чем утром, чуть тяжелее, как будто между телом и командами, которые ему отдавала голова, появился слой чего-то вязкого, замедляющего передачу.

Сифу крикнул с края:

— Давай, Ченху! Быстр как сокол!

И тут же, значительно тише, себе под нос:

— Его сейчас улитка перегонит...

Второй удар. Третий. Ченху уходил — каждый раз чуть позже, чем хотел бы, чуть ближе к лезвию, чем было безопасно. Мо не торопился. Это тоже было частью его мастерства — он не пытался закончить быстро, он работал методично, как работают люди, знающие, что время на их стороне. Раненый слабеет. Не нужно торопиться. Просто продолжай.

Ченху споткнулся.

Не на ровном месте — нога нашла выбоину в камне, ту самую, которую не заметил, потому что смотрел на меч, а не на землю. Колено опустилось на камень, и в боку немедленно кольнуло — резко, как будто кто-то вогнал туда горячий прут. Одна рука рефлекторно пошла к ране. Это была ошибка, и он это знал в ту же секунду.

Мо занёс меч.

Не резко — именно занёс, высоко, с той неторопливой окончательностью, с какой заносит меч палач: это не порыв, это решение. Клинок пошёл вниз.

Свободная рука Ченху поднялась и поймала лезвие.

Не рукоять. Лезвие — голой ладонью, сжав с обеих сторон, намертво, как утром в секторе мечей, только сейчас на коленях, сейчас с раной в боку, и кровь из зажатого кулака пошла немедленно, быстрее и обильнее, чем утром, потому что руки уже были измотаны сегодняшним днём.

Толпа замерла.

Мо потянул меч на себя — не с силой, сначала просто попробовал. Не вышло. Потянул сильнее. Ченху держал — с тем нечеловеческим, тихим упрямством, которое не имеет ничего общего с демонстрацией, а просто является свойством человека, у которого нет другого варианта. Мо рванул со всей силы — и Ченху в последнюю долю секунды разжал пальцы.

Мо от собственного рывка пошёл назад — шаг, ещё шаг, потеряв равновесие так же, как теряет его любое усилие, которое вдруг перестаёт встречать сопротивление, — и клинок вылетел из его руки, описал дугу и ударился о камень арены со звуком, который был слышен даже сквозь крик толпы.

Ченху встал с колена.

Это заняло больше времени, чем должно было. Но он встал.

Мо поднимался тоже — быстрее, без раны, без потери крови, с той завидной способностью тела восстанавливаться, которая бывает у людей, не истративших весь запас сил к середине дня. Ченху это понимал. Понимал, что если дать ему секунду — Мо встанет, и без меча он всё равно будет опасен, потому что такие люди опасны всегда, вне зависимости от того, что у них в руках.

Он ударил.

Не один раз — много раз, быстро, без пауз, целенаправленно, в лицо, потому что лицо — это то, что нельзя защитить без рук, а руки у Мо были заняты попыткой подняться. Первый удар, второй, третий — каждый из них стоил Ченху усилия, которого у него было всё меньше, но каждый из них работал, и Мо оставался на земле, и его кровь смешивалась на камне с кровью Ченху, и толпа вокруг стала такой тихой, какой не была весь день.

Потом Ченху убедился, что Мо не встанет — не потому что мёртв, а потому что тело его наконец признало то, что не хотело признавать, — и остановился.

Встал прямо. Огляделся.

Толпа смотрела на него — тысячи лиц, и все они хотели одного и того же. Это было видно без слов, без объяснений — в том, как они смотрели, как подавались вперёд, как начинали выкрикивать сначала отдельные голоса, потом больше, потом уже единым ритмом, единым словом, снова и снова:

— Убей. Убей. Убей.

Ченху посмотрел на Мо — на человека, лежащего на камне арены, смотрящего в закатное небо с тем выражением, с которым смотрят те, кто уже принял. Не смерть — просто то, что будет дальше, каким бы оно ни оказалось. Без страха. Без мольбы. Просто принял.

Потом Ченху посмотрел на толпу.

Потом — на Льва.

Лев сидел на помосте — неподвижный, золотой в закатном свете, с гривой огня, которая не колебалась даже в ветре. Он смотрел на Ченху с тем ожиданием, с которым смотрят те, кто установил правила и теперь ждёт их исполнения.

Ченху поднял с земли меч Мо. Взвесил в руке. Посмотрел на лезвие.

Толпа взорвалась — ещё громче, ещё требовательнее, и в этом звуке не было ничего человеческого, ничего от тех людей, которые вчера сидели у костров и слушали старика о том, как рождаются демоны.

Ченху выбросил меч в сторону.

Звон металла о камень. Тишина.

Он протянул руку Мо.