Артем Ладыжев – Мы – живые. Часть 3. Убить Паразита (страница 6)

–Звучит не очень убедительно, если честно. -нахмурилась Доувинд. -То, что вы описываете, характеризует их как существ в некой степени социальных, наподобие пчел или муравьев. Но ведь ни те и ни другие не разумны. А то, что они охраняют плесень…Например насекомые, пораженные кордицепсом, тоже стремятся дать ему почву для роста и развития, но ведь это не делает грибок разумным.

–Ты права! Это действительно лишь очень косвенные доказательства. Многие животные существуют группами, и многие животные обучаемы. А кордицепс был бы блестящим аргументом, если бы наш товарищ был грибковой формой жизни. -согласилась Торчер. -Однако, пожалуй, самым убедительным доказательством теории о его разумности стал один эксперимент, проведенный нами прошлой весной.

–Эксперимент?

–Да. Мы специально выследили зараженного, отбившегося от большой группы, а затем столкнули его с определенной целью. И вот тогда произошло самое интересное: стоило ему только лишь заметить ее, как другая группа инфицированных, находившаяся в пяти километрах от него, тут же помчалась в его направлении. И это так просто социальным взаимодействием или способностью к обучению не объяснишь.

–Что же это, тогда, такое?

–Есть теория, что все клетки “Эпсилоны” связаны в коллективный разум. Именно это и позволяет ему так эффективно управлять зараженными. -ученая загадочно улыбнулась. -А, кстати, еще кое что. Давай вернемся к тому, как оно распространилось. Сначала “Эпсилона” маскировался под безвредную бактерию, и только потом, когда заразил подавляющее большинство людей, взорвался. Так?

–Так. К чему вы клоните?

–А тебе не кажется, что это было спланированное действие? -торжествующе воскликнула Торчер. -Сама подумай, будь это какой-то вирус или паразит, оно бы не стало так долго выжидать. Инстинкты бы заставили его работать сразу, и тогда бы никакой вспышки не было бы. Всех зараженных очень быстро бы отловили или перестреляли. Но в нашем случае…

Оливия не ответила ничего. Она была в мрачных размышлениях, и глядела куда-то вскользь, на инфицированных животных в клетках. Знание о истинной природе этого то ли вируса, то ли не пойми чего еще не принесло ей ничего, кроме и без того уже бывшего у нее понимания, что оказались они в крайне неприятной, безысходной ситуации. Если информация о адаптивности “Эпсилоны” была правдой, и оно и в самом деле могло модифицировать свои гены, чтобы подстраиваться под те или иные обстоятельства, то тогда создать вакцину было бы практически невозможно. Как вообще было возможно найти уязвимое место чего-то, что любую уязвимость, любой свой изъян могло извести на корню по одному лишь своему желанию, посредством небольшой перестройки ДНК?

–В итоге…какие вообще есть успехи? -сухо спросила Доувинд. -Удалось выявить хоть какие-то его слабости?

–Да, но лишь очень немногие. К примеру, оно не растет в местах, где есть много света, но скорее просто потому, что ему привычнее в темноте, где он и родился, а не потому, что не может или свет причиняет ему боль или вред. -произнесла ученая. -Еще “Эпсилона” уязвим к тяжелым токсичным веществам, по типу ртути, а также плохо переносит очень кислую или очень щелочную среду. Помимо этого, его клетки умирают при достаточно сильном облучении, однако доза нужна такая, что любой носитель погибнет еще до того, как его организм очистится. Так что, как видишь, особо эффективных средств борьбы нет.

–Тогда как нам в данном случае поможет Итан, и его состояние? -нахмурилась Оливия. -Что-то я не до конца понимаю.

–…Ну, смотри, я сейчас попытаюсь объяснить чуть более понятно. -сказала Торчер. -Дело в том, что состояние, в котором он оказался, сродни коме. Клетки “Эпсилоны” не могут начать мутировать, потому что тогда это убьет организм носителя. Значит, оно не сможет и адаптироваться к изменению микрофлоры в теле Итана, например, к введению какой-либо вакцины, когда таковая у нас появится. Я не знаю, чем это обусловлено, но по какой-то причине “Эпсилона” старается сохранять жизнь своим носителями с крайной щепетильностью. Быть может, потому, что считает их полезными инструментами – они и выживших устраняют эффективно, и информацию собирают куда быстрее, чем он смог бы сам по себе…И именно поэтому, раз он не хочет или инстинктивно запрещает себе подвергнуть организм Итана мутациям, его генетическая структура и иммунная система остаются прежними. По сути, вся загвоздка в том, что инфекция держит под контролем его нервную систему, и нам только нужно найти способ ее оттуда убрать, какой-то патоген, который сможет выбить его оттуда, или стимулировать организм твоего друга так, чтобы он сам взбунтовался и уничтожил захватчика. Так стало более понятно?

–Да. -Доувинд озадаченно почесала лоб. -Но ведь это же не поможет мутантам, не так ли?

–Конечно нет. -покачала головой ученая. -Там уже вряд ли можно что-то поделать. Ни один патоген не справится. Но, по крайней мере, мы сможем сделать тех, кто еще не заразился, невосприимчивыми к заразе, если продолжим работать в этом направлении. И даже это будет огромным шагом вперед.

–Вот как…Ясно.

Они вышли из карцера обратно в коридор. Оливия почувствовала некоторое облегчение – все же, вид клеток и зараженных животных в них не был слишком приятным.

Повернувшись к Торчер, она спросила:

–А вам не было страшно брать меня и Итана на борт, учитывая, что мы оба можем быть заразными? Это ведь могло чем угодно обернуться.

–Могло. Но я соблюдаю технику безопасности. -ученая улыбнулась. -Я вас обоих обработала антисептиками, пока вы спали. Да и в целом, я раз в пару дней стараюсь обрабатывать все судно, и всплываю на поверхность, чтобы проветрить его. А товарищ твой сейчас под постоянным наблюдением датчиков и освещением. Так что все должно быть хорошо.

Глава 3.

Настало время для кропотливого, сосредоточенного труда. Торчер брала образцы крови и изучала их, работала с какими-то химикатами и прочими веществами, оценивала поведение микрофлоры. Оливия помогала ей, как только умела – подавала пробирки, чистила оборудование и лабораторию, мыла полы, ликвидировала мусор и меняла контейнеры с собранной мочой(ее они также очень внимательно изучали). В общем и целом, почти вся их исследовательская деятельность заключалась в анализе биологических жидкостей Айронхеджа, и как их состав менялся от присутствия клеток “Эпсилоны” в его теле. Доувинд кое-что в этом понимала – в колледже ей приходилось несколько недель изучать различные виды анализов, которые могли брать у больных, но вот все то, что затем Торчер начинала вслух рассуждать про патогены и микроорганизмы, для нее оставалось какой-то загадкой, набором непонятных, и очень мудреных слов. В микробиологии она не была сильна.

Итан же лежал на медицинском, операционном кресле, подключенный к капельнице, снабжавшей его тело необходимыми веществами, и кислородной маске, постоянно под светом не меньше десятка ламп над его головой, привязанный автомобильными жгутами и наручниками. Впрочем, все эти меры предосторожности так ни разу не пригодились – парень ни разу не шевельнулся даже на дюйм, но уж лучше было подготовиться и потом не нуждаться, чем нуждаться и не быть подготовленным.

В свободное время девушка сидела подле него, непонятно чего выжидая.

Лицо его было очень бледным и спокойным, совершенно расслабленным. Доувинд могла долгие часы подряд рассматривать его: прямой, высокий нос, острые скулы, густые брови и широкий лоб, но неподвижность, с которой он лежал, неизменно всякий раз, рано или поздно, начинала сводить ее с ума. Ей было почти физически больно видеть, как Айронхедж просто лежит, совершенно неподвижно, словно кусок мяса, в котором присутствие жизни можно было угадать лишь по нитевидному пульсу и редким, отрывистым сигналам датчиков. Лучше бы уж он бесился и рычал…

Она бы все отдала, чтобы взяться за его холодную руку и сжать онемевшие пальцы между своими, но, к несчастью, так было нельзя. Техника безопасности это запрещала.

Кроме работы над изучением инфекции в теле Итана на подлодке была еще масса других обязанностей и занятий. Торчер с невероятной придирчивостью относилась к чистоте внутри судна, и каждый день, с семи до восьми вечера они проводили генеральную уборку и проверку всех систем корабля. Раз в пару суток всплывали на поверхность, чтобы все проветрить – не то чтобы у них кончался кислород, но так было безопасней, учитывая сколько зараженных материалов хранилось на борту.

Очевидно, работать или сидеть с Итаном все время было невозможно, и в редких перерывах Оливия старалась занять себя какой-то мелочью, чтобы ни о чем не думать. Первые три-четыре дня девушка лежала до самой поздней ночи с старым добрым "Двадцать тысяч лье" Жюля Верна, но потом роман закончился. Пару раз они с Торчер играли в карты – подарок Итана по прежнему хранившийся у Оливии в рюкзаке, но ученую всегда быстро клонило в сон, и уже после одной-двух партий она отправлялась на боковую. Доувинд, оставшись в одиночестве, тоже ложилась, но не могла уснуть. Веки отказывались слипаться, и тогда она просто лежала, бесцельно пялясь в потолок.

В такие моменты одиночества Оливия часто думала, что же скажет Итану, когда у нее наконец получится его вылечить. Она изо всех сил старалась продумать, визуализировать этот момент, но выходило с трудом. Пока днем руки были заняты работой, ее стремление исцелить своего товарища и друга было непоколебимым, но стоило только наступить ночи, и к ней возвращались воспоминания, насколько же сильно инфекция искажала людей. Надежда меркла, окруженная сомнениями и страхом. Доувинд не знала, возможно ли в принципе вернуть Айронхеджа в прежнем виде. Не изменится ли в нем что-то настолько сильно, что он перестанет быть собой…Есть ли шанс полноценно возвратить ему разум.