Артем Козырев – Пыль и Память (страница 7)
— Понимаю.
Они вошли в подъезд. Лестница скрипела под ногами, пахло капустой и чужой жизнью. Обычный мир. Который теперь казался чужим.
У двери квартиры Сэм остановился. Посмотрел на Эмму.
— Но что-то мне подсказывает, — сказал он тихо, — что завтра мы снова там будем.
ГЛАВА 3: ПЕРВЫЙ СВЕТ
Ночь не отпускала.
Сэм лежал на спине, глядя в потолок, и уже не пытался уснуть. Третья ночь подряд — и третья ночь без сна. Он привык. Даже не ворочался — просто лежал и смотрел, как за окном медленно светлеет небо, как тени выползают из углов, как город просыпается. В голове всё ещё кружилось то, что он видел: пустота, где нет ни верха, ни низа, ни времени, ни пространства. Только давление. Только ожидание.
Рядом тихо дышала Эмма. Он думал, что спит, но в какой-то момент почувствовал — её рука нашла его ладонь. Пальцы были тёплыми, живыми — такими, которые помнили, что они не в пустоте.
Он сжал их. Она не отдёрнула.
В полвосьмого она села на кровати, посмотрела на него. В её глазах ещё не было той решимости, которая появится позже, когда они выйдут на улицу, — только усталость и что-то ещё, чему он не мог дать имя.
— Ты опять не спал.
— Уже привык.
Она встала, налила воды, протянула ему. Он пил, глядя на неё поверх стакана, и думал о том, как странно устроен мир: два месяца назад они были чужими, а теперь она — единственное, что держит его здесь, в реальности. Пальцы, сжимающие его ладонь. Дыхание в темноте. Молчание, которое не надо заполнять словами.
— Идём? — спросила она.
— Идём.
---
Утро пахло сыростью и надеждой — той особенной, какая бывает только в октябре, когда дождь отступает и город на мгновение становится чистым, будто его вымыли.
Они вышли около половины девятого и сразу свернули не на Королевскую Милю, а в сторону — туда, где дома ниже, а небо шире. Эдинбург просыпался медленно, как человек, который не выспался и не хочет признаваться в этом. Где-то гремел мусоровоз, из открытого окна пахло жареным беконом, старик в кепке кормил голубей на площади — бросал крошки пригоршнями, и птицы слетались со всех сторон, хлопая крыльями.
На мосту через Уотер-оф-Лейт они остановились. Вода внизу была серой, спокойной, в ней отражалось низкое небо. Сэм смотрел на своё отражение и думал о том, что этот человек в воде — уже не совсем он. Тот, прежний, остался где-то там, в пустоте, где нет времени.
— Знаешь, о чём я думаю? — спросила Эмма.
— О чём?
— О том, что мы теперь другие. Мы видели то, чего никто не видел. И это… странно.
— Страшно?
— Не знаю. — Она помолчала, глядя на воду. — Скорее, одиноко. Будто мы знаем тайну, которую нельзя рассказать.
Сэм взял её за руку. Просто так. Без слов. Пальцы снова сплелись, и это простое движение вернуло его из пустоты туда, где был свет, воздух, вода под мостом и утро, которое не кончится никогда.
У пекарни на углу Грассмаркет они остановились сами собой. Запах тёплых круассанов плыл по улице, смешиваясь с сыростью камня, и Сэм вдруг понял, что голоден — по-настоящему, земным голодом, который не имеет ничего общего с тем, что он чувствовал вчера.
Внутри было тепло, пахло ванилью и маслом. Женщина за прилавком — лет пятидесяти, в белом фартуке, с руками, которые помнят тысячу булок, — улыбнулась им.
— Вам сегодня тоже три? — спросила она.
— Три, — ответила Эмма. — Как всегда.
Пока женщина упаковывала круассаны, Эмма тронула Сэма за локоть.
— Мы тут к одному человеку ходим, — сказала она негромко. — В переулок.
Женщина подняла голову, прищурилась.
— К Каллуму?
Сэм и Эмма переглянулись.
— Вы его знаете?
— Раньше знала. — Она протянула им пакет, взяла деньги. — Он каждое утро сюда заходил. Лет десять назад. Покупал один круассан. Всегда один. Всегда в одно и то же время.
Она помолчала, глядя куда-то в сторону, будто видела его за прилавком.
— У него глаза такие… как будто он всё уже видел и ничего не ждёт.
Она протянула им сдачу.
— Передавайте привет. Скажите, что Мари из пекарни всё ещё помнит его.
Они вышли. Какое-то время шли молча, переваривая услышанное. Сэм крутил в руках пакет с круассанами, чувствуя, как тепло просачивается сквозь бумагу.
— Десять лет, — сказал он наконец. — Он десять лет сюда не заходил.
— И каждый день покупал один круассан, — добавила Эмма.
Сэм покачал головой. В этом было что-то такое, что не укладывалось в привычную логику — человек, который десять лет не заходит в пекарню, но которого помнят. Который покупал один круассан каждое утро, а потом перестал. И женщина за прилавком до сих пор говорит о нём так, будто он вышел минуту назад.
Они свернули в переулок.
---
Дверь открылась без звука.
Внутри пахло чаем, деревом, воском — и яблоками. На столике у камина лежали три яблока, рядом — старый нож с потёртой рукояткой.
Каллум сидел в кресле, смотрел на огонь.
— Яблоки на столе, — сказал он, не оборачиваясь. — Нож там же. Я сегодня уже чистил свои. Ваши — сами.
Эмма взяла яблоко, нож, попыталась чистить. Кожура рвалась, падала короткими обрывками. Сэм смотрел, как у неё не получается, и почему-то это было… правильно. Будто так и должно быть.
— Не получается, — сказала она.
— Давай помогу.
Каллум взял яблоко. Лезвие скользнуло — и кожура поползла длинной, непрерывной лентой. Тонкой, почти прозрачной, как папиросная бумага. Он чистил медленно, не глядя на руки, будто делал это тысячи раз. Сотни тысяч. Миллионы.
— Красиво, — сказала Эмма.
— Это просто привычка. — Он разрезал яблоко на дольки, подвинул тарелку. — Ешьте.
Круассаны они ели молча, запивая чаем. Каллум заварил пуэр — густой, тёмный, с дымным запахом, от которого кружилась голова. Сэм пил и чувствовал, как тепло разливается по телу, успокаивает дрожь, которая не проходила со вчерашнего вечера.
— Помните, вчера я показывал вам то, что было до? — спросил Каллум.
Они соглашающийся покачали головами.
— Сегодня я покажу вам, что было после. Первый свет. То, с чего всё началось по-настоящему.
Он помолчал, глядя в огонь.
— Был один человек, — сказал он вдруг. — Галилео Галилей. Четыреста лет назад. Он смотрел на звёзды в телескоп и видел то, чего никто до него не видел. Горы на Луне. Пятна на Солнце. Спутники Юпитера.