Артем Козырев – Пыль и Память (страница 9)
Эмма взяла кружку. Сэм — следом. Чай был тёплым, горьковатым, успокаивающим. С каждым глотком тело становилось своим, мир — реальным.
— Тяжело, да? — спросил Каллум.
Сэм не смог ответить. В мыслях всё ещё стоял тот свет.
— Первый свет всегда так. Он слишком огромный. Вы не должны его понять. Вы должны его запомнить.
Они пили молча. Потом Сэм спросил:
— А что мы видели? В самом конце? Когда свет?
— Первый свет, — ответил Каллум. — Тот момент, когда Вселенная стала прозрачной. Когда фотоны смогли лететь свободно.
— И что теперь?
Каллум посмотрел на него.
— Теперь этот свет в вас. Он будет греть, когда холодно. И жечь, когда слишком горячо.
Эмма подняла голову.
— Каллум, — сказала она. — А вы… вы были там? Когда всё начиналось?
Он посмотрел на неё. Долго. Очень долго.
— Я помню этот свет, — сказал он тихо. — Но себя в нём — нет.
Она хотела спросить ещё, но что-то в его взгляде остановило.
Сэм смотрел на них и думал о том, что они теперь — часть чего-то огромного. Не зрители. Участники.
---
Через час, когда чай был допит, а вопросы иссякли, они поднялись.
У двери Каллум остановился.
— Завтра отдыхайте, — сказал он. — А послезавтра, если захотите, я покажу вам, как зажигаются первые звёзды.
— Мы придём, — сказал Сэм.
---
Они вышли в переулок.
Было темно. Фонари отражались в лужах. Пахло морем и мокрым камнем.
— Ты как? — спросил Сэм.
— Не знаю. — Эмма смотрела на свои руки, будто видела их впервые. — Кажется, я только что видела рождение всего.
— И что теперь?
— Теперь всё иначе.
Они пошли домой. Молча. Медленно. Будто несли в себе что-то бесконечно тяжёлое и бесконечно ценное.
**ИЗ БЛОКНОТА СЭМА:**
ИНТЕРЛЮДИЯ ПРОСТО БЫТЬ
Утро наступило слишком рано.
Сэм открыл глаза и понял, что спал. По-настоящему спал — без снов, без метаний, без того, чтобы просыпаться каждые полчаса и смотреть в потолок. Часы показывали девять. Девять утра. Впервые за три дня.
Он полежал ещё немного, прислушиваясь к себе. Тело было тяжёлым, но каким-то… своим. Вернулось. После вчерашнего он боялся, что оно осталось там, в том свете, среди пятиглазых тварей и панцирных чудовищ.
Из кухни доносился запах кофе. Обычный, земной, чуть горьковатый. Сэм улыбнулся. Встал, натянул джинсы, пошёл на запах.
Эмма стояла у плиты в его старой футболке, волосы собраны в небрежный пучок, из которого вечно выбивались пряди. Она повернулась, увидела его, улыбнулась краем рта.
— Проснулся?
— Ага.
— Кофе будешь?
— Ага.
Она налила ему в большую керамическую кружку — не ту, с трещиной, та оставалась у Каллума. Сэм взял, сел за маленький кухонный стол, глядя в окно на серое утро.
— Ты спал, — сказала Эмма. Это был не вопрос.
— Спал. Впервые.
— Я тоже. Странно, да?
— Странно.
Они пили кофе молча. За окном город просыпался: где-то хлопнула дверь, залаяла собака, покатился по брусчатке мусорный бак. Обычные звуки. Обычное утро. Которое теперь казалось… драгоценным.
— Я пыталась писать, — сказала Эмма. — Утром. Открыла ноутбук, смотрела на пустой лист и не могла. Ни слова.
— Я тоже.
— Думаешь, это пройдёт?
Сэм пожал плечами.
— Не знаю. Может, и не должно проходить.
Она посмотрела на него долгим взглядом.
— Ты прав.
Они вышли около одиннадцати.
Город после дождя казался вымытым, новым. Брусчатка блестела, в лужах отражалось серое небо, и даже воздух был какой-то прозрачный, будто его тоже вымыли. Они шли не спеша, без цели, просто чтобы идти. Завернули на Виктория-стрит с её разноцветными домами, потом спустились к Уотер-оф-Лейт.
У моста Эмма остановилась, опёрлась на перила, посмотрела вниз.
— Знаешь, что мне снилось?
— Что?
— Яблоня. Старая, кривая, с дуплом. Я стояла под ней и смотрела на яблоки. Они были красные, спелые. А потом я проснулась.
Сэм смотрел на неё. На её профиль, на выбившуюся прядь, на руки, сжимающие перила.
— Красиво.
— Не знаю. — Она покачала головой. — Просто… запомнилось.
Они пошли дальше.