Артем Козырев – Пыль и Память (страница 6)

— А сейчас увидите.

Каллум вернулся к ним, достал из складок одежды два камня. Чёрный, как обсидиан. Белый, как кварц. Отполированные до блеска, тяжёлые не по размеру.

Он протянул их — чёрный Сэму, белый Эмме.

— Возьмите. Сожмите в ладони. Не отпускайте. Это ваш якорь. Они со мной тысячи лет. Помнят больше, чем я могу рассказать.

— А если отпустим? — спросила Эмма.

Каллум посмотрел на неё. В его глазах не было улыбки.

— Тогда я пойду за вами.

Сэм сжал камень крепче. Холодный, тяжёлый — и в то же время в нём чувствовалось тепло, будто его держали в руках тысячи раз до него.

— А теперь смотрите на стену. Закройте глаза. Дышите. Медленно.

Они закрыли.

— Сделайте глубокий вдох. Задержите дыхание на секунду. И выдохните. Ещё раз. Медленнее.

Голос Каллума стал тише, ритмичнее, будто он задавал им ритм.

— Камень в ладони — холодный. Тяжёлый. Почувствуйте его. Это здесь. Это сейчас. Ваше тело на скамье. Вы всегда можете вернуться сюда.

Пауза. Секунда. Две. Три.

— А теперь представьте: ваше внимание — нить. Тонкая, длинная, светящаяся. Я отпускаю её. Она тянется вниз. Всё ниже. Всё глубже. Туда, где нет звуков. Где нет света.

Свет за закрытыми веками начал меняться. Сначала просто темнота, потом красноватое марево, потом густая, плотная чернота — такая, какой не бывает даже в самую глухую ночь, потому что это была не просто темнота. Это было отсутствие всего.

— Дышите. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Нить уходит всё глубже. Вы чувствуете, как тело становится лёгким. Скамья под вами исчезает. Стены исчезают. Остаётесь только вы, ваше дыхание и нить, которая тянет вас вниз.

Давление нарастало. Сэм чувствовал, как воздух густеет, как комната уходит, как тело перестаёт быть твёрдым, перестаёт быть телом — становится чем-то другим, чем-то, что не имело формы.

— Там нет света. Нет тьмы. Нет верха. Нет низа. Только ожидание. Только тишина. Самая долгая тишина в истории Вселенной.

Голос Каллума стал далёким, эхом в бесконечном коридоре.

— Сегодня вы увидите то, что было до всего. До света. До тьмы. До слова «до».

Пауза. Самая длинная.

— Я с вами. Не бойтесь.

Ещё пауза.

— Разрешите.

И мир исчез.

Сэм не знал, как долго это длилось. Мгновение? Вечность?

Он был в пустоте. Не в чёрной — чёрный это уже цвет. В абсолютной. Где нет ни верха, ни низа, ни времени, ни пространства. Только давление. Только ожидание.

Это было невыносимо. Это было прекрасно.

Рядом, где-то совсем близко, он чувствовал Эмму. Не видел — чувствовал кожей, дыханием, самой глубиной существа. Её страх, её восторг — они были рядом, они были одним целым в этом хаосе не-рождения.

А потом — щелчок. Не звук — нарушение тишины. Первое за всю вечность.

И свет. Не вспышка — обещание.

Сэм открыл глаза.

Тело было чужим, непослушным. Руки дрожали. Блокнот выпал на пол — он даже не заметил когда.

Рядом Эмма сидела, обхватив себя за плечи. Глаза у неё были сухие, но лицо — мокрое. Она не плакала — просто тело не справлялось с тем, что видело.

Каллум сидел на своей скамье позади них, откинувшись на спинку, с закрытыми глазами.

Они молчали. Минуту. Пять. Десять.

Сэм смотрел на свои руки. Они дрожали. Эмма сжимала его ладонь — так сильно, что пальцы побелели. Каллум сидел неподвижно, закрыв глаза. Тишина была громче любого слова.

— Что это было? — спросил он. Голос звучал хрипло, чужо.

— До, — сказал Каллум, не открывая глаз. — То, что было до времени.

— Я ничего не понял. Только… давление. Пустоту. Ожидание.

— Этого достаточно.

Эмма подняла голову.

— А вы? — спросила она тихо. — Вы это чувствуете? Когда мы там?

Каллум открыл глаза, посмотрел на неё. Долго.

— Я помню, — сказал он. — А это разные вещи.

Пауза.

— Но иногда я закрываю глаза и позволяю себе вспомнить так, будто это происходит сейчас. Чтобы не забыть, каково это — видеть в первый раз.

Они сидели в тишине, пили воду из стаканов, которые Каллум молча поставил перед ними, приходили в себя. Сэм чувствовал, как тело постепенно возвращается — тяжелеет, становится своим, привычным. Но что-то внутри изменилось. Навсегда.

Сэм поднял блокнот с пола. Открыл чистую страницу. Посмотрел на ручку. Долго. Потом начал писать.

«Я не знаю, что это было. Может, чай. Может, гипноз. Но я был там. Где ничего нет. Где времени нет. И это было реальнее, чем всё, что я помню.

Каллум сказал: «Они со мной тысячи лет». Что это значит? Кто он?

Я ничего не понял. Но внутри что-то изменилось. Будто я прикоснулся к чему-то, к чему нельзя прикасаться».

Через час они вышли в переулок.

Было уже темно. Фонари горели тускло, отражаясь в лужах. Пахло морем и мокрым камнем.

— Ты как? — спросил Сэм.

— Не знаю. — Эмма смотрела на свои руки, будто видела их впервые. — Кажется, я только что видела то, что было до Бога.

— До Бога?

— Если Бога нет — до всего. Если есть — до него.

Они вышли в переулок. Дождь кончился. Город пах мокрым камнем и тишиной. Сэм взял Эмму за руку. Она не отпустила.

Так они и шли — молча, не считая шагов. До самой двери их дома.

У двери Эмма остановилась.

— Завтра?

Сэм посмотрел на неё. На её глаза, в которых всё ещё дрожал тот древний свет. Потом перевёл взгляд на дверь их дома, на тёмное небо, на фонарь, мигающий в конце улицы.

— Не знаю, — сказал он вдруг. — Я даже не знаю, захотим ли мы.