Артем Котельников – Кома. Добро не побеждает… (страница 5)

Школьный звонок, началась перемена. Илья выругался про себя. Теперь придется пробираться сквозь толпы снующих по коридорам и лестницам учеников второй смены.

Он остановился на площадке между вторым и третьим этажами, чтобы перевести дыхание. Голова кружилась – то ли от усталости, то ли от спертого воздуха школьных коридоров, пропитанного запахами пота, дешевого парфюма и столовской еды. Илья прислонился к стене, прикрыв на мгновение глаза.

Мысли вернулись к Наташе. К предстоящему разговору, которого он одновременно ждал и боялся.

Три недели без нее. Три недели одиночества, самокопания и жалости к себе. А ведь она всегда поддерживала его. Когда он решил пойти в школу после армии – поддержала. Когда начал выгорать – пыталась помочь. Когда взялся за робототехнику – радовалась его энтузиазму. Она всегда верила в него больше, чем он сам.

Что он ей скажет? Правду о том, как ненавидит свою работу? Что чувствует себя неудачником рядом с ней – успешной, уверенной в себе? Он завидовал ее успеху. Злился, когда она предлагала варианты решения проблем. Обижался на ее попытки помочь, воспринимая их как упреки. Отталкивал единственного человека, который по-настоящему был на его стороне.

Может снова соврать, что всё нормально? Что просто устал, что скоро всё наладится? Снова будет делать вид, что контролирует ситуацию, хотя на самом деле давно потерял контроль над собственной жизнью?

А может, не говорить ничего? Просто обнять ее, вдохнуть знакомый запах волос, почувствовать тепло. Сделать вид, что последних трех недель не было, что они не ссорились, что она не уходила.

Илья сам не знал, чего хочет. С одной стороны, высказать всё, что накипело, выплеснуть всю свою боль, обиду и отчаянье наружу. С другой – кому нужны его нытье и жалобы? У всех проблемы, у той же Наташи их не меньше. Но она не ноет, не заливает горе пивом, не срывается на близких. Да и какие у него проблемы, если разобраться? Не инвалид, не смертельно болен, крыша над головой есть, работа тоже. Подумаешь, не нравится. Многим не нравится, но живут как-то.

Еще один пролет, — подумал Илья, отклеившись от стены. – Последний.

Сверху и снизу уже доносился нарастающий гул голосов. Перемена в разгаре – время, когда школьные коридоры превращаются в муравейник. Толпы детей носятся по лестницам, сшибая всё на своем пути, толкаются, кричат. С тяжелой коробкой в руках пробираться сквозь этот хаос – то еще удовольствие. Илья продолжил подъем. Коробка, казалось, с каждой минутой становилась все тяжелее.

На верхней площадке его поджидал Николай Петрович.

– Ты чего так медленно, Андреич? – физрук забрал у него коробку. – Ты бледный какой-то. Может, передохнешь?

– Нет, нормально всё, – Илья вытер лоб рукавом. – Давай закончим быстрее.

– Ну как знаешь. Я эту отнесу, а ты спускайся за следующей.

Илья кивнул и начал спуск. Ноги гудели, в висках пульсировала тупая боль. Еще две коробки, и можно будет уйти домой. Принять душ, выпить чаю с лимоном. А потом… потом разговор с Наташей.

Он спускался, придерживаясь за перила. Лестничный пролет постепенно заполнялся учениками – кто-то спешил наверх, кто-то вниз, кто-то просто слонялся, болтая с друзьями. Шум, гам, толкотня.

– Здрасьте, Илья Андреевич! – крикнул кто-то из толпы.

Он машинально кивнул, не разобрав, кто именно его приветствовал. Все лица сливались в одно размытое пятно. Илья чувствовал отстраненность, будто наблюдал за происходящим со стороны. Это было похоже на начало простуды – легкий озноб, ватная голова, общая слабость.

Ну, блядь, только заболеть не хватало. Хотя… больничный…

У запасного выхода оставалось еще две коробки. Охранник Сергей, красный от натуги, пыхтел над самой большой, пытаясь ухватить ее поудобнее.

– Давай эту, полегче будет, – он кивнул на последнюю оставшуюся коробку.

Илья наклонился за коробкой. Спина тут же отозвалась тупой болью – вот тебе и расплата за отсутствие физической нагрузки. Сейчас самая тяжелая вещь, которую он поднимает – это полторашка пива. Запустил себя, как последний неудачник. Теперь еще и спина будет неделю болеть, как у дряхлого деда.

Коробка, к счастью, оказалась полегче предыдущих – системный блок, судя по маркировке. Илья воспрянул духом: еще чуть-чуть, и он свободен.

Первый пролет он преодолел относительно легко. На площадке между вторым и третьим этажами остановился, чтобы перехватить коробку поудобнее. Шум вокруг нарастал – перемена была в самом разгаре.

Внезапно перед глазами всплыло воспоминание: кухня их квартиры, залитая вечерним солнцем. Наташа, смеющаяся до слез, пока он, размахивая руками, изображает, как его робот-уборщик вместо уборки разбрасывал мусор по всему классу. Как пришлось импровизировать перед детьми, делая вид, что так и было задумано – демонстрация того, как НЕ надо делать.

"Мой гениальный конструктор," – фыркнула тогда Наташа, утирая слезы смеха. И в этой фразе не было насмешки – только нежность и какое-то детское восхищение. Она всегда умела находить что-то хорошее даже в его неудачах. Всегда верила в него больше, чем он сам.

Воспоминание кольнуло неожиданной тоской. Когда они последний раз вот так смеялись вместе? Когда он последний раз рассказывал ей о своем дне не с раздражением, а с юмором?

– Пацаны, догоняйте! – раздался звонкий мальчишеский голос откуда-то сверху.

Илья поднял голову и увидел группу семиклассников, с грохотом несущихся вниз. Они мчались, перепрыгивая через ступеньки, толкаясь и хохоча.

– Осторожнее! – крикнул Илья, инстинктивно прижимаясь к перилам.

Но было поздно. Передний мальчишка, не успев затормозить, врезался прямо в него. Удар был несильным, но неожиданным. Илья покачнулся, пытаясь удержать равновесие. Коробка накренилась, выскальзывая из вспотевших рук.

Он сделал шаг назад, чтобы восстановить равновесие, но нога встретила пустоту. Сердце пропустило удар. Илья с пронзительной ясностью осознал, он падает…

– Блиииииин, извините! – выпалил мальчишка, инстинктивно протягивая руку.

Но было уже слишком поздно.

Мир накренился. Илья почувствовал, как теряет опору. Коробка полетела вниз, а за ней и он сам. Перед глазами мелькали испуганные лица детей, серые ступеньки, перила…

Падение казалось бесконечным. Где-то на периферии сознания он услышал чьи-то крики, грохот упавшей коробки, собственный сдавленный возглас.

Первый удар пришелся на спину. Острая боль прострелила позвоночник. Затем мир завертелся, кувыркаясь, и Илья почувствовал еще несколько ударов – плечо, бок, и наконец, голова.

Глухой стук. Вспышка боли такой силы, что на мгновение всё исчезло. А потом странное облегчение. И тишина.

Илья лежал на полу у подножия лестницы, глядя в потолок. Странно, но боли больше не было. Только звон в ушах и какая-то отстраненность, будто всё происходило не с ним.

Он видел, как вокруг собираются люди. Как кто-то кричит: "Вызовите скорую!" Как испуганный мальчишка, случайно толкнувший его, стоит бледный, с трясущимися губами. Как Марина Викторовна опускается рядом с ним на колени, что-то говорит, но слов не разобрать.

Наташа будет волноваться, – почему-то подумал Илья. Это была его последняя осознанная мысль перед тем, как темнота начала наползать, постепенно сужая поле видимости до маленькой светлой точки. А потом исчезла и она.

***

Звуки приходили и уходили. Сирена скорой. Чьи-то встревоженные голоса. Скрип каталки. Хлопок дверей. Рев мотора.

Образы мелькали, как кадры перематываемой пленки. Белый потолок. Яркий свет. Лица в медицинских масках. Блеск металлических инструментов.

– Тяжелая ЧМТ… Внутреннее кровотечение… Готовьте операционную…

Голоса доносились словно сквозь толщу воды. Илья не чувствовал ни страха, ни боли. Только странную легкость и отрешенность.

Интересно, успею ли я домой к приходу Наташи? – мелькнула абсурдная мысль. И тут же растворилась в накатывающей волне темноты.

А потом не стало ничего. Ни звуков, ни образов, ни мыслей. Только бесконечная, всепоглощающая тьма.

И где-то на самой границе сознания – ощущение падения. Бесконечного падения в никуда.

Глава вторая

Илья открыл глаза и тут же зажмурился от яркого солнечного света. Голова кружилась, в ушах звенело. Он лежал на чем-то мягком и теплом.

Больница? – подумал он, пытаясь сориентироваться. Последнее, что он помнил – падение с лестницы, испуганные лица детей, сирена скорой помощи. Потом – потолок операционной, голоса врачей, а дальше – темнота.

Илья снова попытался открыть глаза, на этот раз медленнее, давая зрачкам привыкнуть к свету. То, что он увидел, заставило его резко сесть, отчего голова закружилась еще сильнее.

Пляж. Настоящий пляж – золотистый песок, лазурная вода, пальмы. Вокруг отдыхающие: кто загорает, кто играет в волейбол, кто плещется в воде. Солнце в зените заливает всё ярким светом.

– Какого… – Илья не договорил, потрясенно оглядываясь.

Он попытался встать, но ноги подкосились, и он снова опустился на песок. Горячие песчинки между пальцами, запах соли на ветру, детский смех – всё казалось абсолютно реальным.

Я умер? – мелькнула паническая мысль. – Это что, рай?

Но Илья никогда не верил ни в бога, ни в дьявола. Он был убежденным атеистом и считал, что после смерти нет ничего – просто темнота и пустота. К тому же, рай он явно не заслужил – не был праведником, частенько грешил…