Артем Гаямов – Рассказы 28. Почём мечта поэта? (страница 7)
За двадцать секунд до будильника «Начало встречи» явился последний артельщик из их района. А ровно в полдень дверь отворилась, и порог перешагнула девушка в серой меховой шубе и серебристых туфлях.
Гостья сняла шляпу, ступила в луч лампы и оказалась немолодой уже женщиной, седой, хоть и без морщин («Ранг-то у ней “Серебро”, наверно, – подумал Федор, впрочем, без всякого раздражения. – Не ниже…»).
– Здравствуйте, Эстель Квантильяновна! Как добрались? Не замерзли?
– Не замерзла, спасибо, – улыбнулась генеральская жена с нездешним именем Эстель, с ожерельем из крупных жемчужин и с кружевной шалью поверх серого платья.
«Маренго. Шифер, – тут же по привычке мысленно описал Федор. – Голубовато-серый…» И вздрогнул, озираясь. Всплыла в памяти вчерашняя мигнувшая капсула, стало зябко; он отошёл подальше от генеральской жены, обнимая себя за плечи. Снова что-то ледяное продрало до мурашек – будто внутренностями по терке, да что ж это такое…
– Ты чего? – шепнул Виктор. – Белый, будто покойник.
– Холодно, – пробормотал Федор.
Виктор сунул ему стакан с кипятком. В эту же минуту председатель преподнес гостье оловянную чашечку с натуральным кофе.
– Уютно у вас, – улыбнулась Эстель Квантильяновна и села в кресло. Артельщики обступили ее, кто-то протянул сигаретку, поправил подушку. – Расскажите, чем живете? Какие у вас радости, какие печали?
– Потихоньку живем, Эстель Квантильяновна, – ответил председатель. Водя рукой по соте, принялся рассказывать: – Вот тут сидим, обсуждаем тексты. Там вон машинки у нас очень удобные – кто хочет, может прямо отсюда работать, капсулоприемники у нас с новейшими фильтрами. У многих и дома-то таких фильтров нет, какие у нас стоят…
Гостья кивала, улыбаясь одними губами. Взгляд у нее был грустный и теплый. Федор сам не заметил, как поставил куда-то стакан, подвинулся ближе. Будто теплей было от гранд-дамы, светлее.
– А там, значит, ведомость, кто сколько текстов напечатал сверх нормы, – продолжал председатель. – Показатель хороший: в среднем по три в месяц на человека.
– По три? – подняла брови Эстель Квантильяновна. – Вот это да! А жемчужные были за последний год?
– Целых два! – Председатель выпятил грудь, будто сам написал оба жемчужных текста. – У Мавродия Константиныча «Правила игры в землян» в «Известных новостях» публиковали. А у Федора Александрыча «Крылья грусти» Алюминиевую статуэтку взяли – во как! Федя, иди, иди сюда!
Чьи-то руки вытолкнули Федора в круг света, к самому креслу. Эстель Квантильяновна взглянула ему в лицо. «Руки какие белые… пальчики… платочек…» – подумал Федор с незнакомой, тоскливой нежностью. И тут же прошибло по́том, и опять мелькнула перед глазами вчерашняя капсула.
– Какие вы молодцы, – тепло похвалила Эстель Квантильяновна. Пожала руку Мавродию, сжала красные, натруженные пальцы Федора. Уважительно посмотрела на мозоли: – Много печатаете?
Он кивнул. Выпалил, будто кто за язык дернул:
– Даже буквы кое-какие на литерах стерлись.
– Это легко поправить, – улыбнулась Эстель Квантильяновна. Глотнула кофе. – Для передовых наших авторов разве жалко? Мне муж говорил, уже кончают налаживать новую линию на заводе. Будут выпускать сверхпрочные печатные машинки, такие, что даже литеры с подогревом. Вот пусть вам выдадут опытный образец, Федор Александрович. Николай Иннокентьевич, распорядитесь?
– Так, так, – суетливо закивал председатель. – А на каком это заводе, позвольте уточнить?
– Концерн «Агат-Антрацит».
– Не слыхал… Тот, что у старого Хранилища, что ли?
Эстель Квантильяновна побледнела ни с того ни с сего. Качнула головой:
– Нет-нет. В том районе ничего не строят, там собак бродячих полно.
А Федор подумал: уж не то ли Хранилище, где заготавливали раньше брикеты, а потом раз – и перестали? Да и что там хранили прежде – кто его знает; радиацию какую-то, говорят. Цирконий. Еще говорят, что авторы, из самых старых, те, что в Первой артели работали, как раз в Хранилище сидели – без тепла, без света, капсулоприемники и те были без фильтров…
– …Испарения, захоронения отходов от прежних производств, – говорила меж тем гостья. – Подумывают вовсе местность законсервировать.
– И правильно, – горячо одобрил председатель. – А насчет машинки – устроим!
– А еще какие у вас проблемы, какие вопросы, господа авторы? – спросила Эстель Квантильяновна, обласкав взором столпившихся артельщиков. – Я за тем и пришла, чтобы узнать, чем можем помочь вам. Может, условия труда улучшить? Оборудование? Паек?
Артельщики молчали. Сколько им раз говорили – и на пленумах, и на летучках, и на скромных междусобойчиках: на вас весь город, вся энергия; все производство на вашем сером веществе! Цеха, заводы, тепло в домах, кофемолки, перловарки, обувные станки, ткацкие фабрики – всё на вас!
Сколько раз им так говорили – казалось бы, гордиться, гоголем ходить («Это кто такой, гоголь?» – «Не кто, а что. Гусь такой сероперый, на хуторах у холмов водится»). Но с каждым разом только скромней хотелось сделаться, только упорней трудиться. Вот и выходило, что в среднем в месяц три текста сверх нормы на каждого!
– Не стесняйтесь, – подбодрила Эстель Квантильяновна. Подвинулась на самый краешек кресла, принялась растирать руки.
– Подтопите-ка, ребятки, – велел председатель. А гостье сказал: – Вы уж не обижайтесь, скромные они. Выдумать – чего только не выдумают, а голос поднять, внимание на себя обратить – ни-ни, стесняются. Такая наша братия… А проблем у нас, Эстель Квантильяновна, и нет, можно сказать. Так, мелочи, издержки производства – куда без них, у кого их нет. Вот разве что…
– Что? – внимательно спросила гостья. – Рассказывайте, Николай Иннокентьевич, не стесняйтесь.
– Архетипы, – неохотно выдавил председатель, и артельщики помрачнели, запереглядывались. Кое-кто посмотрел на него с укором: ну зачем так, зачем сор-то из избы?
– А что – архетипы? – заинтересовалась гостья.
– Дело в том, что в ли… в текстах существует всего тридцать шесть архетипов. Тридцать шесть конструкций, знаете, как бы верхнеуровневых. А все остальное уже на них крутится. И нового ничего не напечатаешь, не выдумаешь. Ну, героя назовешь иначе, ну, заголовок тексту другой дашь. А глобально-то, изнутри-то – все то же. И оттого, что каждый день столько текстов печатается – не только ведь мы печатаем, сколько по городу авторских артелей! – слабеет, слабеет серое вещество. Вот раньше – два в квартал было жемчужных текста! А теперь и двум в год рады-радешеньки.
Эстель Квантильяновна слушала, не перебивая. Все крепче сжимала перчатки – из чего, интересно? Не шерсть, не шелк. Красивая какая материя: ворсистая, с отливом…
– И что же? – наконец спросила гостья. – Как думаете с этим справиться?
– Да вот, изучаю помаленьку, – вздохнул председатель. Потеребил брошку. – Классифицирую… Думаю. Из других артелей председатели помогают.
…После ухода Эстели никакого заседания уже не вышло. Не клеилось обсуждение, особенно дрянным казался желудевый кофе, не хлопали ящики с бумагой, не стучали машинки. Покурили да разошлись, вздыхая.
Федор замешкался, складывая брикетики у камина: любил, когда все стояло ровно, все на виду. Закончив, обернулся. Увидел, как председатель курит в форточку. Смотрит в переулок, в который свернул нарядный локомобиль, увезший жемчужную Эстель из их серых будней.
– Не в гости она заходила, – произнес председатель упавшим голосом. – Проверяла.
– Кого проверяла? – спросил Федор.
– Нас. Меня, – отозвался Иннокентий без всякой интонации. Потеребил мочку уха и уставился вдаль.
– Если проверяла – зачем же ты ей про архетипы выложил?
– Да знала она и так. Они ведь мне и ли… материалы передали, чтоб сообразил, значит, что делать. Чтоб придумал что-то.
– Что за материалы? Скажи. Может, вдвоем придумаем.
Председатель погасил сигарету о подоконник.
– Да что теперь… Поздно уже. Да и тебя зачем в это впутывать? Ты печатай, печатай. Вторую статуэтку возьмешь – переселят куда повыше. – Председатель вздохнул, перевел взгляд с неба на потолок. – Иди, Федя, домой. Иди.
Федор пошел. Пошел, постукивая подошвами по асфальту, пиная носками смерзшиеся комки. Вдыхал холодный запах – терпкий, сигаретно-бесснежный. В первый раз, кажется, не торопился к паровику, в первый раз с тоской подумал о доме. О соте. О – ячейке. О «чей – я?».
Сам себе удивлялся – вяло, негромко.
Вернувшись, не захотел ни перловки, ни специй. Забыться бы, да сон не шел. Выйти бы, да холодно на улице. Согреться бы, да внутри холодно, холодно и колко внутри.
Сел за машинку. Заправил лист, передвинул каретку. Пальцы сами побежали привычно, ловко. Пощелкивали литеры, звенела в конце строчек каретка – легко печаталось, светло. Глянул на бумагу – ишь ты, накатал сколько! Вчитался – и пальцы онемели. Будто кол в позвоночник вогнали.
«Серый шелк. Горький кофе. Ласковые глаза. Кружевная шаль».
Федор перевел остекленевший взгляд на название.
«Озябшие душистые руки».
Сидел с секунду, раздавленный не страхом – ужасом. Затем схватил лист, искрошил в мелкие клочья, клочья бросил в камин, все брикеты, что попались под руку, сунул сверху, яростно зашуровал кочергой, разбрызгивая искры, шипя, дуя на пальцы. Снова бросился к машинке, закатал рукава, принялся строчить, строжайшим образом следя за каждой буквой.