Артем Гаямов – Рассказы 28. Почём мечта поэта? (страница 16)
Герман воспевал город. Видел красоту в обыденном. Он был из тех, кто молился фонарному столбу и искал красоту в блеске питерских луж. Пока я препарировал души и тянул за тугую леску кровавое мясо родом из детства, пока Мания творила миры и сказки, сверкающие в мозгу мифрилом и лазуритом, Гвоздев признавался в любви трамваям.
Это было безумие. И это безумие завораживало. Оно поблескивало, гулко грохало на поворотах строф, лязгало дверьми и хватало за подошвы ботинок. Мания знала, каково это. Она переехала в Питер три года назад. Сначала думала, что на время. Но ее не отпустила трясина Невы, как не отпустила любовь к сказкам и – к самому Гвоздеву.
Она может знать что-то. Новые зацепки. Ключи к разгадке.
– Маша, мне важно знать. У тебя остались какие-то его… наброски, записки? Там могут быть намеки. Может, он не сам…
– Думаешь, я не перерыла все записные книжки? Переписки? Аккаунты?! – вспыхнула она и тут же успокоилась. – Леон, там нет намеков. Откуда им быть? Как ты себе это представляешь: его убили, но перед этим дали сделать запись в черновике?!
– Тогда, может, он написал
– Я бы давно сказала, будь оно так. – Мания устало прикрыла веки. – А странности… нет их, если специально не искать.
– А если искать?!
– Услышишь треск совы на глобусе.
– Мания, я прошу тебя, дай мне хоть что-нибудь, – хрипло пробормотал я, уставившись в бокал. – А то я сопьюсь к черту. Не верю, что он просто так…
– Ладно. – Мания дернула щекой. – Мне показался странным последний черновик. Даты нет, но, похоже, тот же день. Почему его потянуло к земле? Вот, прочитай.
Она достала из-за пазухи книжечку с пол-ладони размером, протянула мне, раскрыв на последней странице – там косым острым почерком Геры было набросано:
Я сглотнул.
– Вот скажи мне, Леон, что это за есенинщина? Гера же такого не писал. Какая изба, какой дракон? Почему незабудки? И почему он бросил недописанные стихи и вышел в окно?
– Он ушел, – глухо уронил я. – Ушел в эту избу. Мы похоронили куклу.
Мания допытывалась, что со мной происходит, но я не хотел ее ввязывать в это. Тем более – ее подружку, которую видел впервые. Договорился, что расскажу ей все, если выясню какие-то подробности. Вырвался из хватки ее увитых фенечками рук, кинул на стол деньги и убежал. Если рассказ Палеева подтвердится, то останется свести детали воедино и разобраться, что с этим делать.
Той ночью я спал плохо. Мерещились пикирующие на дом звездолеты, снилось, что я бреду сквозь пургу, а пятки кусают адские собаки с горящими глазами и ядовитыми клыками. Меня закружил хоровод сатиров и фавнов, метель залепила глаза, рот, нос – я проснулся оттого, что задыхаюсь.
Когда приступ прошел, я уснул мертвым сном и проспал до обеда. До четырех часов лежал без сил, а потом поехал к матери. Она должна была прийти с работы.
Мы пили чай, сервиз из стеклянного буфета томился пряной индийской заваркой, на тарелке крошился медовик, в желудке оседала кура с вермишелью. Мама забрасывала меня вопросами. Я вяло отвечал, ковыряя торт.
– Леонид, – она всегда называла меня полным именем, – когда новый сборник? Я его со старшими классами буду проходить.
– Да брось, мам… – усмехнулся я. – Сэр говорит, в этом месяце. Они сейчас Гвоздева допечатывают, уже разошелся. Потом за мой возьмутся. Иллюстрации готовы, сейчас верстают, так что скоро. Цифры не называют, но тираж обещают тоже большой – после премии ажиотаж еще не спадет…
– Я тобой горжусь. И папа бы…
– Не надо.
Чашка вздрогнула в руке, на блюдце пролилось. Я наклонился, отпил немного, чтобы унять заколотившееся сердце. Мама печально гладила меня по руке.
– Прости, – вздохнула она. – Но ты правда молодец, сынок. Правда…
Я глядел на тщательно завитые давно седые локоны, любовался, как они пружинят на плечах. Мама всегда умела выглядеть на пять с плюсом, и возраст ей ничуть не мешал – кажется, напротив, лишь подчеркивал ее благородную строгость.
Ребята на ее уроках всегда ходили по струнке – хотелось соответствовать, когда находишься в одном классе с воплощенной безупречностью. Мама была из тех учителей, кто держал порядок, не повышая голос. И что странно, в нашей гимназии было много учительских сынков, однако только одного меня ребята не травили, лишь иногда подкалывали.
– Мам, а можно у тебя кое-что спросить? Про школу.
– М-м… да, – удивленно протянула мать, кладя ложечку на салфетку.
– Помнишь, когда пропал Леша Савенков… – осторожно начал я.
– Помню. – Мама укоризненно приподняла бровь над оправой квадратных очков. – Ты серьезно? Надеюсь, ты не материал собираешь?
– Материал… Брось, мам, ты чего?!
– Не надо об этом, Леонид. По-человечески прошу, не пиши. Это трагедии. Трагедии живых людей, которым больно. Нельзя…
– Да не собираюсь я об этом писать! – возмущенно перебил я. – У меня еще есть какая-то совесть! Мам, прекрати. Я другое хотел спросить. Его нашли? А то сколько лет прошло, пятнадцать?
– Ше… семнадцать, – поправилась мать. – Не нашли до сих пор. И Катю Евстигнееву. И Стаса Маркелова – ты его не помнишь, он старше был, в выпускном классе, когда ты в среднюю только пошел… Ох, вспомнил тоже… Знаешь, как мы все тряслись тогда?
– Да уж. Представляю. Мы тоже.
Я соврал. В шестом классе мы бахвалились: кто знает карате, а кто умеет метать кирпичи. Мечтали вычислить похитителей самостоятельно. Тогда еще все зачитывались детскими детективами – с черным котом. Вот и я мечтал, как в свои двенадцать лихо двигаю бугая портфелем по затылку, а Данька и Макс подсечкой сбивают ему колени, связывают руки…
Нет, мы не боялись похитителей. Если пропадал кто-то знакомый – да, было страшно; но всегда думалось: это произойдет не со мной, я-то непобедимый лазерный рыцарь. Мы высматривали подозрительных людей на черных машинах, носили в карманах рогатки и самодельные кастеты из всякого хлама. Ждали.
Эти пропажи были игрой, вплетались новым сюжетом в фантастический мир мальчишеских мозгов. Тогда никто не знал, как близки эти фантазии к реальности.
– А почему ты вспомнил?
– Да встретил тут Даньку Палеева. В нашем дворе жил, мы дружили.
– Помню. Задирал тебя вечно, – улыбнулась мама, собирая ложечкой крошки медовика с блюдца.
– Ну, не задирал, а так… Трепался много, – поморщился я. – Завидовал просто, что у меня родители… Ну, нормальные. Вот и подкалывал. Мол, серебряная ложечка в заднице… Разговорились с ним, вспомнили. Вот и интересно, нашли кого-нибудь или как… Думаю, вдруг ты в курсе. У вас же небось до сих пор классные часы проводят.
– Ой, да. Недавно приходил полицейский. Говорит, по всему Питеру дети пропадают до сих пор. Находили портфели, пакеты со сменкой, порванные дневники, тетради. И, кстати, пока ты не спросил, я и не вспомнила…
Мать замерла, глядя на меня – глазами квадратными то ли от очков, то ли от удивления. Чашка дрогнула в руке, на кремовую блузку легла пара крошек медовика. Мама отпила чай и вполголоса произнесла:
– В тетрадях были стихи.
Я наскоро допил чай, откланялся под надуманным предлогом, пообещав передать привет Сэру. Меня трясло.
Маму я решил уберечь от всего этого. А Даню и Машу созвал в «Лихолетье» в тот же вечер. Над столиками плыл легкий джаз, Палеев втягивал в себя третий бокал темного, Мания чертила схемку в записной книжке.
– Значит, давай по порядку, пока не пришел Сэр, – бормотала она. – Герман не просто умер, а ушел в какую-то мистическую избушку-магазин из детских фантазий, которую выдумал вот этот молодой человек?
– Даниил, – с вымученной улыбкой кивнул Палеев.
– Да, Даниил.
Я видел, что он ей не слишком симпатичен с этой своей разлохмаченной кожанкой, с этой щетиной и этими трясущимися руками. Маша улыбалась ему, казалось, искренне, даже перекинулась парой слов, но ее выдавала неизменная дистанция. Едва Палеев придвигался к столу ближе, Мания волшебным образом оказывалась немного дальше.
– И, значит, у вас в школе пропадали дети, а потом в их тетрадях находили стихи?
– Да. Детские, корявые, про солнышко и зиму и всякое такое, – ответил я. – Их первые опыты или что-то вроде.
Мания стучала карандашом по столу, разглядывая схему в блокноте.
– А еще… много лет назад Даниил выдумал ту волшебную избушку с артефактами, а в этот понедельник обнаружил ее у себя во дворе?
– Д-да, и зашел внутрь. И там увидел этого мужчину, – мелко закивал Даня. – Германа. Он висел за стеклом витрины, как товар. «Поэт городской, премированный» – как-то так было написано… Я его по фото узнал. У Лёни на странице видел.
– И это точно был не… сон?
– Не сон, и не глюк, и не белочка! Уважаемая леди, я в тот вечер ни капли в рот, ни сантиме…
– Дань, мы поняли, – остановил я возмущенного Палеева. – Есть еще кое-что. Почему, думаешь, я Дане поверил? Пошел спрашивать тебя, мать, перерыл интернет?
Мы замолчали. Колонки переливались затейливыми саксофонными соло. Мания выдохнула, поняв: