Артем Гаямов – Рассказы 28. Почём мечта поэта? (страница 15)

– Погоди-погоди… – Сева вспомнил тычущиеся в лицо фотографии. – Почему плевать? А как же вот это вот все? «Мы с ней в цирке, мы в дендрарии», или как там? Это все было или нет?

– Это когда мама была жива. Она и фотографировала. А он маму очень любил, поэтому меня удочерил. А теперь так… терпит. Но… спасибо, что в детдом не сдает.

Последняя фраза прозвучала как повторенная за кем-то, наполненная чужой уверенностью. У Севы от обиды за девочку сжались кулаки.

– Моя мама все равно умрет, – вдруг сказала Саша. Сказала с той небрежностью, за которой всегда таится застарелая боль. – И твоя собака тоже. А мы ничего не сможем сделать, потому что ничего не будем помнить.

– И это всё? Всё, что могут эти твои силы Средизимья? Перенести в прошлое? И не дать ничего изменить?

– Не знаю. Может, еще что-то могут. А вообще… – Девочка крепче обняла Севу и понизила голос до шепота: – Дядь, я очень хочу тебе помочь.

– А я тебе, Саш.

Эти слова так и не успели прозвучать, пропали, едва сорвавшись с губ, зависли где-то между. Из темноты неожиданно вырос круглый циферблат механических часов, и Сева обнаружил, что лежит с широко раскинутыми руками в снегу посреди парка. Рядом в кустах вдруг замаячил золотистый хвост, а затем вынырнуло круглое детское лицо с голубыми-голубыми глазами.

– Ну чего ты? Надо же руками двигать, чтоб ангел получился!

– А? – растерянно переспросил Сева и часто заморгал. – Ага.

Лежа в снегу, он послушно задвигал руками. А девочка подскочила, нависла сверху, ласково ущипнула за нос. Рука пахла чипсами с беконом, из-под шапки спускались золотистые волосы, собранные в хвост.

– Пап, а давай потом снеговика слепим?

– Сашуль, ну какого еще снеговика? – донесся приближающийся женский голос. – И так устала после танцев. Сева, ну скажи ей!

– Слепим, Санька. – Сева улыбнулся во весь рот. – Обязательно слепим.

Александр Сордо

Почем мечта поэта?

Все началось во времена, когда стихов еще не было, но в воздухе витала искристая поэзия детства. В сутолоке жизни всегда было место праздникам. Хэппи мил с картошкой в кисло-сладком соусе. Новый супергеройский фильм. Большая картонка для ледяной горки. Книжка про волшебников, комикс или новая игра с мечами и магией.

Сейчас стихов стало больше, а ту небывалую поэзию приходится собирать по крупицам. Выскабливать из шрамов детства, избегая воспоминаний о мечах и магии, о звездолетах и героях.

– …Лёнь, прикинь, вчера чего было!.. Все с горки ушли уже, я картонку взял и сиганул напоследок!

– Так и что?

Таким я помню Даньку Палеева. Враль фантастический, бестолковый, но такой талантливый. Врал обо всем с первого класса и без всякого смысла. И словами бросался хлестко и туго – точно по мячику лупил.

– Ты слушай! Сиганул – а меня как понесет! – Данька замахал руками. – На пруд вынесло, дальше скольжу, раз – в камыши на другой берег въехал… И дальше вверх тянет, во как разогнался!

– Гонишь ты, Даньк, – смеялся я. – Не бывает такого.

– Да я разогнался знаешь как! Но сейчас так не получится – снег новый, не скользко… И картонку ту кто-то унес…

Мы носили свои праздники с собой, хоть и росли во дворах на питерской окраине. Прыгали с качелей, рубили крапиву, мечтали, смеялись и прятали пульт от телика, чтобы вечером сквозь сонный туман посмотреть новую часть «Чужого».

Родители ворчали, отдавали нас на скрипку, на карате и в художку. От тумаков затылки лишь крепчали, а волшебная пыль в головах баламутилась, рождая новые фантазии и миры. У взрослых были таблетки в коробках, чайный гриб на антресолях и застольные песни по праздникам; а у нас – ледяная горка на насыпи бывшего бомбоубежища, струганые палки в прихожей и жестяные крыши гаражей, грохочущие под ногами.

Волшебство было рядом – хватай из воздуха, сколько хочешь.

– …А дальше, короче, меня вынесло на тот островок, где лес, и дальше потащило! Я туда-сюда, между деревьев уворачиваюсь…

– На картонке-то?

– Еле-еле, Лёньк! – выдохнул Даня с облачком пара. Глаза блестели, обветренные губы треснули в улыбке: – Остановился, гляжу: там избушка маленькая, домик такой.

– Да ну, всё, – плюнул я. – Хва трепать. Папка мой на тот остров летом плавал – четыре дерева и куст. Даже грибов нет, не то что избушки.

Мы выдумывали миры, где по драконам стреляют из лазеров, а волшебные посохи сбивают звездолеты. В наших играх рыцари в латах бороздили космос на заколдованных конях, неуязвимые злодеи гуляли пешком по Солнцу, а за алмазной крепостной стеной и рвом с ядовитыми скорпионами томилась запертая Катька с параллели. Только по секрету.

– Да много твой батя знает! Мой тоже туда летом плавал пьяный, чуть не утонул, – ну и че? – Палеев шмыгнул носом и ухмыльнулся, глядя, как я хмурюсь. – Это не просто избушка! Там магазинчик. Не простой. Волшебный. Я туда зашел, а там скелет – настоящий, живой! Он продавцом там…

– Да хва врать!

– Ты не видел – ты и не говори! – до обидного веско, по-взрослому процедил он, сплевывая в снег. – Училкин сынок. Мне сказали, что магазинчик в полнолуния появляется и в разных местах. На островке его больше не будет, ищи-свищи. А мне повезло! Вот я и купил себе кое-чего…

Щеки горели от окатившего меня презрения. Всегда завидовал Данькиному умению затыкать тех, кто не верит его брехне. Небось родители научили огрызаться. Они постоянно скандалили. Мои жили мирно, любили меня. Я огрызаться не умел.

– Ну и покажи! – Я тщетно надеялся, что теперь он не отвертится.

– Нельзя, – насупился Данька. – А то исчезнет… Ну, артефакт. Так что ты все равно не увидишь. А он мне еще нужен…

Тогдашний двенадцатилетний Данька был хоть и дерзким, но веселым балагуром и фантазером. Мы любили его истории и грубоватые подначки. Потом, как водится, пути разошлись. Мы не общались со школы. Пока он не отыскал меня в интернете и не попросил о встрече. Заявил, что это вопрос жизни и смерти.

И мы встретились.

Палеев сидел передо мной в баре «Лихолетье», пьяный и дерганый. Недельная щетина лежала грязными мазками на впалых щеках. Я подозвал официантку, она вежливо оттянула уголок рта, кивнула. Принесла еще – и Палеев опять ожил. Глядя в стол, скреб пальцами бокал, сипло роняя сухие словечки, – не тот краснощекий задира из прошлого. Сломанный вялый мужичонка, пустой внутри, как сгнивший орех.

– Гвоздев? – переспросил я. – Там, за витриной?

– Д-да, – нервно ткнул он в фото на экране телефона. – Этот парень. И дети… Целая витрина детей. Помнишь, у нас в школе…

– Помню. Значит, это все по-настоящему?

– Выходит, что так.

У меня похолодели пальцы. За неделю до его визита я тоже видел избушку в своем дворе. Тогда подумал, что пить надо меньше. А теперь ко мне пришел насмерть перепуганный Палеев и рассказал, что был внутри и нашел там, за витриной, моего мертвого друга.

Эта встреча разбередила старые шрамы. Снова стало тяжело дышать, вспыхнул перед глазами заснеженный могильный крест. Пришлось закрыть глаза и досчитать до десяти. Отпустило.

Я глядел на Данькины трясущиеся руки и потухший взгляд и думал, что впервые в жизни верю ему. Какая бы это ни была чертовщина – все по-настоящему. А значит, кто-то из нас будет следующим.

На другой день я назначил встречу в «Лихолетье» девушке Гвоздева. Не думаю, что уместно говорить «бывшей». Блестящая молодая поэтесса по имени Мания. На самом деле, конечно же, Маша. Фамилия обыкновенная – то ли Багеева, то ли Багирова, не помню. А в соцсетях подписана как «Ма Ния». Не очень изобретательно, даже почти банально, но Маша всегда любила остро-кислые сочетания классики и экзотики. Это в ее стиле – обозваться как бы вызывающе и при этом в рамках законов жанра.

Как-то раз я брякнул ей идею псевдонима: «Мания Кальная». Так она не пожалела плеснуть мне в рожу остатками своего лонг-айленда. Долго извинялся, но в конце концов мы подружились.

Манию я люблю за ее миры. Баллады и поэмы о драконах и звездолетах, где хрустальным звоном катятся слезы богов по звездному полотну, где искра волшебства зажигает страницы старых книг, а духи города ведут за руку потерянных и обездоленных – она будто сама умела колдовать. Странное дело. Мне было запрещено читать фантастику и фэнтези в любом виде, но ее стихи – единственное, что возвращало меня в миры меча и магии, не вызывая панических атак.

С Манией мы дружили недавно, она лишь полгода как попала в кружок Сэра. Олимп поэтической богемы Питера. Новые голоса новой эпохи, друзья, собутыльники, иногда – соавторы.

Мы собирались по вечерам в «Лихолетье», но в пять вечера в среду были только я, Маша да ее подружка. Подружка выглядела типично: кривоватое каре цвета подтаявшего снега, желтая помада и чокер на шее. Не смог удержаться от дежурной шутки:

– Черный пояс?

– Да.

Она смотрела не мигая. Я растерялся, понял, что проиграл. Каждый раз забываю, насколько бывают бесстыжими эти поэтические леди. Наконец кивнули друг другу и протянули руки.

– Крис.

– Леон.

– Тот самый? Рудский? Друг Геры… Гвоздева?

Я потер пальцем бровь. Тот самый. И да, друг Геры Гвоздева. «Тот самый» – лауреат поэтической премии «Дух эпохи». Овации, мешок денег и перо в золоте с жемчугом на подставке. Мне третью неделю говорят «тот самый», уже привык. А вот Германа нет два месяца – и к этому я привыкнуть не могу.

Гвоздев, так не похожий на поэта, был им больше, чем кто-либо из нас. Он вообще был много кем. Журналистом, сантехником, радиоведущим, маляром и вроде бы пару раз переводчиком. Крепкий, смуглый, бровастый, он точно состоял из одних прямых углов. Гвоздев была его настоящая фамилия. И стихи у него были такие же – точно гвозди с квадратными шляпками. Он вколачивал слова в строку, а они звенели, рассыпаясь дробным эхом по страницам.