Артем Гаямов – Рассказы 28. Почём мечта поэта? (страница 13)
– Нет, не из «Гарри Поттера», – терпеливо ответила Саша.
– Как она открыла дверь? Украла ключ?
Сева вошел в актовый зал первым, напряженно вглядываясь в темноту, – ни куклы, ни шляпы нигде не наблюдалось. Девочка юркнула следом.
– Ей не нужен ключ. Она нашла проход и прошла. И мы за ней, понимаешь? Мы уже
Что такое «между», Саша, впрочем, объяснить не сумела, а Сева ничего странного в актовом зале не нашел. Десяток рядов деревянных кресел с обтянутыми дерматином сидениями. Невысокая сцена, обитая обветшалыми досками и окаймленная с двух сторон старыми грузными шторами, а по центру – стойка с микрофоном и две огромные мощные колонки, предмет гордости молодого директора.
Сева был здесь две недели назад. Приперся по приглашению Антохи – счастливого отца семейства – на новогодний утренник и два часа пялился на чужих детей, а потом пошел и напился. Так вот, сейчас актовый зал выглядел точно так же. Даже микрофон на том же месте стоял. Разве что окна… Как-то уж чересчур их занесло снегом. Большие, широкие стекла сплошь заросли белым – ни одного, даже малейшего просвета.
Электрический щиток, запирающийся треугольным ключом, был нараспашку. «Тоже кукла вскрыла? Или, может быть, шляпа?». Сева представил, как шляпа отпирает щиток треугольным ключом, надетым на ее острый конец, и потряс головой, пытаясь привести мысли в порядок.
– Надо включить свет, – твердо сказала Саша. Она больше не шептала.
– Свет так свет. – Сева пожал плечами, мысленно пытаясь сформулировать свои действия для рапорта.
«Обнаружил следы взлома, произвел осмотр. Звучит нормально. А если нет – плевать, пусть увольняют. Пойду наконец в санитары морга».
Едва вспыхнул свет, как сверху донесся шелест и странный глухой свист, напоминающий вздохи астматика. Сева поднял голову и увидел, что потолок облеплен газетами. Облеплен сплошь, разве что вокруг горящих люминесцентных ламп проглядывали «лысые» круги радиусом примерно полметра. Края газет мелко колебались, как от сквозняка. Сквозняка не было.
– Ремонт затеяли? – пробормотал Сева, как вдруг несколько газет пришли в движение.
Одна, вторая, третья – они, будто летучие мыши, начали окружать ближайшую лампу. Поначалу осторожно, боязливо, а потом накинулись все одновременно, и в тот же момент по актовому залу снова разнесся астматический вздох. Лампа притухла, мигнула пару раз и погасла совсем.
– Саш, ты тоже это видишь? Газеты взбесились.
– Это не газеты. – Девочка вцепилась в руку Севы. – Это каве́ны. Они высасывают свет. Если высосут весь, мы не сможем пройти дальше.
Словно в подтверждение ее слов, еще одна стайка газет атаковала еще одну лампу. Глухой свистящий вздох – и лампа потухла.
– Они ненавидят свет, – продолжала Саша. – Вообще все светлое ненавидят. Все доброе, хорошее, радостное. Нам надо их отвлечь.
– Как?
– Будем петь и смеяться.
– Чего-чего?
– Петь и смеяться, – повторила она и, желая подать пример, заливисто расхохоталась.
Вышло так себе, неубедительно, но с десяток газет зашевелились, оторвались от потолка и чуть подались в сторону девочки.
– Саш, может, не надо?
Сева опасливо оглядел шевелящийся потолок. Еще две лампы погасли под натиском кавенов.
– Да ты не понимаешь! Нам нужен свет, иначе проход не оттает. Вон, смотри.
Девчонка махнула рукой в сторону окон, и Сева увидел, что на заснеженных стеклах проступили темные проплешины. Совсем маленькие, но все же проступили.
Сразу четыре свистящих вздоха и четыре потухшие лампы.
– Давай же! Надо петь! Отпусти-и-и и забу-удь…
Девочка храбро, громко и безбожно фальшиво затянула песню принцессы из «Холодного сердца». Сева, не зная слов, попытался подхватить, просипел что-то невнятное и тут же раскашлялся. Его оглушительный кашель почти перекрыл ужасное Сашино пение, и кавены, потеряв к ним обоим интерес, принялись дальше расправляться с лампами.
– «Санни», – выдавил Сева, покашливая.
– Что?
– Это песня о добром, о светлом. – Он вытащил телефон и завертел в руках. – О том, что все теперь хорошо. Сойдет?
– Сойдет, давай. Ну скорей!
Девочка выхватила у Севы из рук мобильный, забежала по ступенькам на сцену, засуетилась. Щелкнула включателем колонок – вспыхнул зеленый огонек. Нашла конец змеящегося по полу кабеля, воткнула в телефон, а затем вернулась к Севе и многозначительно протянула ему мобильный. Подобным жестом, вероятно, королева вручила бы ценнейший меч своему вернейшему рыцарю.
– Дядь, врубай свою «Саню».
Глаза ее горели решимостью, и под этим взглядом внутри Севы вдруг что-то затеплилось. Сука-зима, вросшая в грудь, ослабила хватку, боязливо попятилась. Окна тем временем медленно – слишком медленно! – оттаивали, кавены лютовали, светящихся ламп осталось всего пять-шесть. Палец решительно ткнулся в «play».
Колонки и правда были крутые. Сочно заиграл бас, рассекли воздух резкие звуки синтезатора, имитирующего скрипку, празднично подхватили духовые. Музыка оглушительным эхом понеслась по всему залу, потолок недовольно всколыхнулся. Сева со смесью ужаса и восторга выкрутил звук на максимум.
Может, кавенов взбесили «солнечные» слова песни, а может – сам звук голоса Лиз Митчелл, но как бы там ни было, весь разъяренный газетный рой, напрочь позабыв о лампах, ринулся на колонки. Саша взвизгнула и с головой закуталась в штору. Севу сбило с ног, лицо обожгло.
Кавены опрокинули обе колонки набок и теперь метались вокруг, отбрасываемые пульсирующей музыкой. Плоские листоподобные тельца были усыпаны черными разномастными когтями, издали напоминающими причудливые иероглифы. Среди когтей виднелись хоботки, жадно тянущиеся к колонкам.
«Нельзя! Нельзя, чтоб высосали!»
Сева торопливо вскочил. Свитер был изорван в клочья, лицо кровоточило, неподалеку Саша крупно дрожала под слоем шторы.
Песня заикнулась один раз, другой, прерываемая настойчивыми свистящими вздохами. Сева закрутил головой и не нашел ничего подходящего, кроме микрофонной стойки. Схватил, сжал в руках на манер двуручного меча и побежал на кавенов.
Главный недостаток двуручного меча, и вообще всего двуручного, известен, наверно, всем – ты не можешь толком защищаться. Сева яростно, с размаху молотил кавенов стойкой, отгонял от колонок, сбивал на лету, добивал на полу, но и сам то и дело получал в ответ. Проклятые мелькающие всюду когти чиркали по рукам, лицу, голове, рождая новые и новые вспышки боли.
Под бодрые звуки «Boney M» воздух наполнялся кровью и отчетливым ощущением приближающейся смерти. А когда Сева обессиленно махал «мечом» уже скорее наугад, даже не понимая, выцарапали кавены ему глаза или еще нет, несколько хоботков вдруг присосались к голове.
Руки сами собой опустились, а кавены только того и ждали – тут же облепили со всех сторон, больно впиваясь когтями, но Севе было уже наплевать. Чувствуя себя гигантской люминесцентной лампой, он стремительно потухал. Колени подкосились, голова тяжело стукнулась об пол.
Как вдруг сквозь гул в ушах и пульсирующее пиликанье скрипок прорвался пронзительный крик. Всего одно слово – емкое, грубое, матерное, запрещенное. Причем прозвучало оно скорее с интонацией «Караул!». Крик тут же повторился. И снова. И еще раз.
Саша, безостановочно крича матом, как заевшая пластинка группы «Ленинград», сдирала с головы Севы кавенов. И с каждым оторвавшимся хоботком возвращались и силы, и ясность мысли, и желание сражаться.
«Ну что, суки?! Второй раунд?!»
Руки нащупали валяющуюся микрофонную стойку, и Сева снова ринулся в бой. Только теперь он не замечал ни боли, ни крови, ни усталости. Лупил кавенов направо-налево изо всех сил и опомнился, лишь когда все твари до одной валялись вокруг мертвыми пачками старых газет.
Музыка больше не играла. Саша подошла и ткнулась лицом Севе в изорванный, перепачканный свитер. Руки ее были исцарапаны в кровь.
– Живая?
Девочка утвердительно промычала в ответ. С минуту стояли молча, наслаждаясь абсолютной тишиной – без шелеста газет и свистящих вздохов.
– Больше не говори то слово, ладно? – устало попросил Сева.
– Ладно, не буду. А ты колонки разбил.
– Ага, вижу. Может, можно починить?
– Вряд ли.
Колонки превратились в развалины. Деревянные корпусы были разломаны, динамики – расплющены. Между отдельными, бесполезными теперь уже частями тянулись кровеносные сосуды тонких проводов.
«Не такие уж и крутые колонки, – мысленно заметил Сева. – Хотя директор меня, конечно, убьет. А потом уволит».
Он взял Сашу за руку и, осторожно переступая распластавшихся всюду кавенов, подобрал свой телефон. Только сейчас заметил, что все окна в актовом зале теперь совершенно черные, – оттаяли, удалось!
– Саш, смотри. Все получилось, да? Нам удалось. Саш!
Сева вдруг почувствовал, что его рука сжимает воздух. Обернулся и судорожно вдохнул, каменея от ужаса, – вместо девочки стояла сотканная из дыма кукла в остроконечной шляпе. А в следующую секунду шляпа сиганула с черной дымной головы прямо на Севу, стремительно разбухая на лету в размерах и погружая все во тьму.