Артем Гаямов – Рассказы 28. Почём мечта поэта? (страница 11)

– Дядь, а что ты там пишешь? – Девочка кивнула на судоку.

Обращение на «ты» Севе категорически не понравилось, но заниматься воспитанием чужих детей он не собирался, поэтому просто процедил сквозь зубы:

– Это японская игра. Не для детей. Тебе не понять.

– У меня в телефоне много игр. И я их все понимаю.

– Вот и играй в телефоне.

– Не могу. Разрядился.

Девчонка вздохнула и снова уставилась. С нарастающим раздражением Сева понял, что оказался в роли телефонозаменителя. Дернул ртом, уткнулся в судоку, бездумно водя ручкой над пустыми клетками, потом буркнул:

– Папа твой когда приедет?

– Не знаю.

Она сказала это очень просто, кротко, даже смиренно, и в груди Севы неожиданно что-то ёкнуло.

– Ладно, иди сюда. – Он приглашающе махнул рукой. – Смотри, это называется судоку. Видишь пустые клетки? Их надо заполнить цифрами. Но так, чтобы не повторялись ни по вертикали, ни по горизонтали, ни вот в этих маленьких квадратах, ясно?

– Скучно, наверно, сидеть, циферки угадывать.

– Ничего не скучно. И их не угадывать надо, а просчитывать варианты. Методом исключения. Я ж говорил, тебе не понять. – Сева осуждающе покачал головой. – На самом деле, очень даже интересно, затягивает. Бывают разные дополнительные условия, разные вариации – квадро, перегородки, латинский квадрат…

Девочка стояла рядом и терпеливо ждала, пока Сева перечислит все вариации судоку, а потом, кивнув на наушники, невпопад спросила:

– Дядь, а что ты слушаешь?

– Е-мое… – Сева грустно усмехнулся. – Перед кем я распинаюсь? Вы же – поколение ТикТок. Ни на чем дольше пяти секунд сосредоточиться не можете. Ну, «Бони Эм» я слушаю, и что?

– Включишь?

– Зачем тебе?

– Так. Интересно.

Обреченно вздыхая, Сева выдернул наушники из телефона, включил «Sunny», сделал погромче. Девчонка уселась обратно на свой стул, с минуту внимательно, болтая ногами, слушала, потом поморщилась, будто живот заболел, и помотала головой.

– Не нравится. А как называется?

Вот же приставучая! На кой черт ей знать, как называется, если уже сказала, что не нравится?!

– «Санни», – буркнул Сева, выключая песню.

– Как? «Саня»?

– Да не «Саня», а «Санни», – поправил он и одними губами добавил: – Дурочка.

Сам усмехнулся сказанному, поднялся, вышел из-за стойки и встал лицом к окну. Снаружи снежинки метались в свете фонарей, будто крохотная массовка в лучах софитов. Словно вся эта зимняя суета была не хаосом, не буйством природы, а игрой, срежиссированным представлением. И, как любое приличное представление, имела, конечно, какой-то скрытый смысл. Может, размытый, туманный, малопонятный или вообще непостижимый, но все-таки ощутимый, осязаемый. Особенно теперь – в тишине, в полумраке, в бездействии.

– Санни, – повторил Сева задумчиво. – Так звали моего пса. Золотистый ретривер. Знаешь такую породу? Самые добрые собаки в мире.

– А где он сейчас?

– Умер. – Слово прозвучало с той небрежностью, за которой всегда кроется застарелая боль. – Умер два года назад. Целых два года прошло – не верится. Ох, знал бы кто, как я хочу туда вернуться. На эти два года назад. Наверно, все бы отдал.

– Понимаю. – Девочка сказала так уверенно, что Сева даже обернулся. – Два года назад хорошо было. Мама меня на танцы водила. Ну, пока маски не начались. А волосы у меня были вот досюда. – Она отчеркнула ребром ладони где-то на уровне пупка, а потом тряхнула стриженой головой и громко, длинно вздохнула. – А теперь нету. Нельзя, потому что вши.

От неожиданности Сева поперхнулся и закашлялся.

«Да где же ее папаша, черт?!». С надеждой окинул взглядом занесенный снегом школьный двор – пусто, никого. Почему-то вдруг подумалось, что отец девчонки вообще никогда не появится. Что он просто бросил дочку в школе со всеми ее вшами и глупыми вопросами.

– А вообще, дядь, тебе повезло, – невозмутимо продолжала девочка. – Сейчас Средизимье.

Последнее слово прозвучало иначе, чем все предыдущие. Как-то сочно, громко, эхом отскочив от стен темного коридора.

– Что еще за Средизимье?

– Середина зимы – ясно же. Самое волшебное время. Желания исполняются.

– Ты что-то путаешь… э-эм… Как там тебя?

– Саша.

– Ты что-то путаешь, Саша. Желания исполняются в Новый год. По крайней мере, так принято думать.

– Дядь, ну сам посуди. В Новый год загадывают все, а в Средизимье – никто. Понимаешь?

– Ничего не понимаю.

– Ну не знаю… – Саша на несколько секунд задумалась. – У меня дедушка был начальник. Большо-о-ой. – Она развела руки в стороны на манер рыбака. – И он всегда сердился, что к нему с утра все ходят, толпой. А вечером – никого. Вот сидит он в кабинете один и злится. Потому что сейчас никого, а утром опять набегут. А приди кто вечером с какой-нибудь просьбой, так он бы только рад был. Теперь ясно?

– Ясно. – Сева глянул на девочку с любопытством. – Наглядное объяснение. Не ожидал от восьмилетки.

– Мне девять. – Она гордо выпрямилась, потянулась вверх, чтобы казаться выше, и начала сползать со стула. Добавила, забираясь назад: – Я – личность.

– Ну вот что, личность. Давай звони своему папе, – Сева всучил Саше свой телефон, – и выясняй, когда он приедет. Время – девять. Пора бы.

Девчонка послушно взяла мобильный, покрутила в руках и виновато призналась:

– Я номер не помню.

– Звони, кому помнишь. Маме звони.

Вот тут она повела себя странно: вскочила со стула, телефон почти что кинула на стойку, а сама ушла вглубь коридора и остановилась, еле различимая в темноте.

– Эй! Саша! Ты чего? – растерянно окликнул Сева. – Какая тебя муха укусила?

Девочка молчала. Казалось, еще чуть-чуть, и она вообще исчезнет – растворится во тьме, сольется с мраком, и попробуй потом объясни такое дураку-отцу, когда он наконец доедет из своей пробки.

– Да пошли вы все! – рассердился Сева. – Хочешь – стой там и изображай глухонемую. А я на работе. У меня свои дела и свои заботы. У меня… у меня… обход.

Обход, конечно, был простой формальностью. Скорее поводом размять ноги, чем реальной необходимостью. Десятки классов, медкабинет, столовая, спортзал, раздевалки, учительская, кабинет директора, кладовая, актовый зал – все было закрыто на ключ, а кое-что, особо ценное, вроде компьютерного класса, еще и запломбировано.

Три этажа привычно запертых дверей умиротворяли, убаюкивали, но и давили на психику. Казалось, что вообще все в этой жизни теперь закрыто и больше уже не откроется. Впрочем, имелся действенный способ борьбы с хандрой.

Миновав кабинет директора, Сева вразвалочку подошел к пожарному шкафу, умело выдернул проволочку из пластилиновой пломбы, так, чтобы не задеть оттиск печати. Открыл дверцу, вытащил наполовину пустую бутылку водки, отвинтил пробку, глотнул. Ощутил, как внутри потеплело, и удовлетворенно выдохнул – хорошо зашло.

Останавливаться на одном глотке не хотелось, а между первой и второй промежуток полагался небольшой, и, чтобы заполнить эту паузу, Сева с бутылкой в руках отправился в туалет.

Свет включать не стал – хватило фонаря за окном и белых сугробов. Краем глаза вдруг почудилось движение со стороны кабинок, будто тень какая-то по полу метнулась.

Крыса? Да нет, вряд ли…

Сева заглянул в одну кабинку, во вторую, в третью – ничего! Внимание вдруг привлек странный рисунок, намалеванный маркером над унитазом. Даже не столько сам рисунок, сколько сделанная печатными буквами надпись – «СРЕДИЗИМЬЕ». А чуть ниже – четыре значка, соединенные стрелками. Слева направо – полупустая бутылка, остроконечная шляпа, развернутая газета и черный квадрат.

Хлебнув еще водки, Сева задумчиво разглядывал мудреный туалетный ребус, как вдруг голос за спиной заставил вздрогнуть.

– Ну что, дядь? Теперь веришь?

– Эй, ты чего здесь? Сдурела? Это мужской туалет! А ну топай давай!

Он схватил Сашу за руку и потащил к двери, но открыть не успел. Ручка будто самовольно отпрянула назад, а в проеме возник высокий мужчина. Да что там высокий – высоченный! Настолько, что линия его глаз оказалась выше уровня двери, словно из-за своего гигантского роста человек не поместился в кадр.

– Простите, пожалуйста, – пробасил мужчина, – я за дочкой приехал, а класс уже закрыт и… – Он наклонил голову, заглядывая в туалет, и запнулся. Помолчал, потом медленно произнес: – Сашенька… Ты… здесь?

Сева застыл с приоткрытым ртом и ощутил, как ноги начинают предательски отниматься.