Артем Гаямов – Рассказы 28. Почём мечта поэта? (страница 10)
Да и вон уже люди, фигуры на холме – серые, серые… И нет птицы, чтоб тащила вперед. И нет уже сил ни бежать, ни ползти даже. Нет сил…
Федор с тоской вытащил капсулу, посмотрел сквозь нее на солнце. Золотое-то какое оно в этой сини, в пронзительной этой синеве, в квинтэссенции, в эпитафии! Плещется в капсуле, будто рыбка. А вокруг – серые волны, белые гребни захлестывают, облизывают каменные стены какого-то дома, сборища ячеек, полчища сот.
Федор перевел взгляд на дом. И озарило («Осенило», как в книгах писали): Хранилище. То самое, где делали прежде топливо, где Первая артель работала еще до того, как выстроили для авторов отдельные соты, холодные клубы.
– Гражданин Осинин! Стоять! За оказанное сопротивление ранг будет понижен с «Мрамор» на…
«…как раз в Хранилище сидели – без тепла, без света, капсулоприемники и те были без фильтров…»
Серые фигуры спускались с холма цепочкой – а Федор стоял в низине, сжимал капсулу, и будто бы горловину мешка стягивали шнурком. И будто бы дышать даже становилось трудней. И будто бы самые остатки смысла вытесняли, выдавливали, стягивая шнурочком, из его тела.
– Стоять! Капсулу положить на землю! Ранг понижен до «Гранит»!
Федор засмеялся хрипло, поднял еще раз капсулу на солнце, пальцем через стекло дотронулся до синего неба, желтого солнышка – и шагнул в провал, черневший там, где была дверь у Хранилища.
– Ранг понижен до «Известняк»! – донеслось снаружи. А внутри было сумрачно, свет проникал сквозь пыльные стекла, сквозь пустые проемы. Хранилище глядело ими, будто глазами, дышало на Федора гулкими коридорами, эхом, пылью. Шуршало под ногами, шепталось, трещало и искрило тихонько. Федор подумал, старая проводка, но опустил глаза и понял: шуршат оболочки коробочек, кожурки топлива. Вот, значит, почему Хранилище. Книги тут хранили… И делали из них горючие брикеты каминные…
Позади грохнул выстрел. Федор взвизгнул, понесся скорей, не разбирая дороги. Вспыхивало под ногами; скользко было бежать по пыли и катким кожуркам, темно, весело; снова выстрелили – и Федор заорал от страха, предсмертного отчаянного задора.
Споткнулся о железку. Упал. Просвистело что-то над головой; говорят, в тех, кого «осинило», стреляют сонными пулями. Может, как раз такая?..
И ведь даже если поднимется, не успеть уже убежать.
Федор еще крепче сжал капсулу. Хотел раздавить – и такой жалостью окатило сердце, что перевесило страх. Прольется синева и сгниет на этих половицах в белой плесени, в серой пыли. Нельзя. Нельзя!
Вопили, мчались к нему, слабый свет рябил в мельтешении шагов и криков.
Федор тяжело повернулся к стене, набок, скосил в пол глаза. Когда добегут – лучше уж их не видеть…
Блеснуло перед самым лицом.
Знакомо, холодно екнуло в желудке; вот ведь, надо же как, подумал Федор. Кряхтя, извернулся поудобней.
– Ранг понижен до «Пыль»!
Ишь, совсем рядом уже. Ничего, ничего; если это не то, то уж все равно где, сколько; а если то, что он думает, – то ему и секундочки хватит.
Да. Оно. Капсулоприемник. Пыльный («Ранг понижен до “Пыль”!»), непривычно широкий, старой-старой модели. И все-таки – исправный: моргнул, когда Федор его коснулся, гляди ж ты…
– Осинён! Осинён, с-скотина! – раздалось в пяти шагах. Первый из серых бежал в отрыве, впереди остальных; со страстью, с жаром скакнул вперед зверем – и об ту же железку запнулся, что и Федор, повалился сверху. И, пока не пришел он в себя, появилась у Федора одна секундочка.
Федор вложил капсулу в приемник. Безнадежно, с нежностью тронул стекло пальцем и нажал кнопку.
Еще секундочку ничего не происходило, а потом капсуловод засосал капсулу, небо на миг полыхнуло синим во все окна, во все разломы – а потом всадили в Федора сонную пулю, и чернота снова вышла из берегов, и никому в этой черноте было до него не добраться – даже ему самому.
По скользкому асфальту печатали шаг конвойные. Между ними ступал человек в сером. С реки шел стылый ветер – дул, свистел по молчавшим улицам.
Граждане, дети, взрослые выходили из сот; глядели на конвой задумчиво, а затем переводили взгляды: одни – в небо, другие – друг на друга.
Федор тоже глядел на граждан – глядел, пока штык не ткнулся в лопатку: под ноги, мол, смотри. Но прежде чем опустить глаза, Федор заметил, как мальчик в пальтишке выронил серый флажок, да так и не поднял.
Артем Гаямов
Средизимье
«Разве нормальный человек пойдет работать ночным сторожем? Только лузер. Или маньяк», – припечатала в чате девица с утиными губами.
«Дура недалекая. Ночной сторож – работа мечты. Круче только санитар в морге», – сердито настрочил Сева.
Не дожидаясь ответной реакции, он торопливо заблокировал девицу и засобирался на смену. За окном уже пару часов как стемнело, комнату освещали только экран монитора и разноцветная светодиодная гирлянда, виноградной лозой вьющаяся по занавеске.
Каждый год было одинаково странно наблюдать, как с течением праздников из этих ярких лампочек исчезает что-то неуловимо волшебное. Причем исчезает всегда в три этапа: с наступлением Нового года, затем Рождества, и вот теперь, с приходом Старого Нового года, выветривается последняя толика магии. Светодиоды горят так же ярко, теми же цветами – красным, синим, зеленым, желтым, но… как-то без толку. Впустую, что ли?
Распихав по карманам пуховика ключи, документы, телефон, наушники, авторучку и – самое главное! – судоку, Сева вырубил компьютер, выдернул из розетки гирлянду, на ощупь обулся в темноте и вышел из квартиры. Спускаясь на лифте, он сросся с наушниками, включил «Boney M» и в метель из подъезда шагнул уже под теплый вокал Лиз Митчелл:
Зима торжествовала, злорадно скаля ледяные зубы. Вьюжила, будто орала в лицо. О том, что настало ее беспросветное время – праздники позади, а самые крепкие морозы и сильные снегопады только начинаются. Время снимать украшения, выбрасывать елки и не надеяться ни на что.
Сева не злился на зиму, вот уже два года он жил с этой холодной стервой на одной волне. Наплевав на непогоду, пошел длинной дорогой, через парк, и все высматривал в кустах золотистый хвост. Высматривал скорее по привычке, машинально, ни на что не надеясь. Ведь хвоста уже два года как не было.
Никому не нужные заваленные снегом скамейки. Затравленные метелью фонарные столбы, едва источающие свет. Промороженные насквозь скелеты-деревья. И круглый циферблат зависших в воздухе, словно вросших в черноту, механических часов. Время близилось к восьми.
Сева грустно усмехнулся и прибавил шаг, сворачивая в сторону школы.
На посту у раздевалок, рассевшись вокруг обогревателя, ждали трое: дневной охранник Антоха, одна из учительниц и стриженая девчонка лет восьми-девяти на вид. Девчонка торчала в смартфоне и более ничем не интересовалась, а вот учительница, наоборот, сразу засуетилась вокруг Севы, безостановочно поправляя то очки, то волосы.
– Вы простите, пожалуйста. Я понимаю, вы не обязаны. Просто мне уже надо бежать, а Сашенькин папа в пробке застрял. – Слово «папа» прозвучало с интонацией «козел». – Это на полчаса, не больше. Присмотрите за девочкой. Мне действительно нужно идти.
– Ей на свиданку надо, – встрял Антоха и, размашисто расписавшись в журнале, пожал плечами. – Пятница.
На правах дневного охранника он был в курсе школьной жизни. Сева вот, к примеру, таких нюансов не знал, да и знать не хотел. Никаких историй, никаких проблем, никакого общения. Затихшая школа, пустые коридоры, запертые двери, потушенный свет – вот его работа. А не то, что сегодня.
– Ладно, присмотрю, – выдавил Сева и, опасливо покосившись на девчонку, подумал: «С санитаром морга такого бы точно не случилось».
Иногда сто́ит лишь согласиться на что-то нежеланное, навязанное, как тут же всё вокруг волшебным образом успокаивается, рассасывается, затихает. Но это обманчивое затишье. Затишье перед бурей, потому что тебя уже втянули в чужую историю и добром эта история вряд ли кончится.
Учительница спешно засобиралась, едва Сева сказал «ладно». Рассеянно поблагодарила через плечо, доставая из сумочки чирикающий телефон. Звонил, вероятно, ухажер.
– Там еще полбутылки, сам знаешь где, – доверительно шепнул Антоха и тоже ушел, заматываясь на ходу шарфом.
Сева запер дверь, затем повернулся к уткнувшейся в смартфон девчонке. Хотел что-нибудь сказать, но ничего не придумал и просто уселся рядом. По-хозяйски подкрутил обогреватель, а потом, чуть поразмыслив, подкрутил назад.
Блаженную тишину опустевшей школы теперь нарушало лишь деловитое сопение девчонки. В общем-то, негромкое, но какое-то чужеродное, непривычное, неприятное. Поэтому Сева, прежде чем погрузиться в судоку, надел наушники и включил музыку – дежурство началось.
«Семь. Пять. Четыре. Снова семь. Здесь пока непонятно – или два, или четыре. А вот тут девятка, без вариантов. Восемь. Пять. Два. Здесь либо три, либо шесть. Так, поглядим, шестерка уже была – значит, три. И рядом подряд – два, один. Смешно. Как обратный отсчет. Ой…»
От неожиданности Сева вздрогнул и выматерился одними губами, увидев, что девчонка таращится в упор. Уставилась, смотрит не моргая, будто инопланетянин, сканирующий незнакомую форму жизни. Круглолицая, волосы светлые, стриженые, а глаза голубые-голубые, как на компьютере нарисованные.