Артем Белоусов – Манифест неприкаянного (страница 3)
Быть может, так оно и было. Мне было невдомек, возвел ли Бафомет эту крепость для меня лично, или же он поселил меня в уже готовое узилище, будучи уверенным, что здесь меня не потревожит ни один незваный гость из рода человеческого, случаем забредший на отрезанный от суетливого мира остров уединения.
Временами мне доводилось лицезреть зверей. Бестиарий четвероногих посетителей моего поместья был скуден: стаи собак, грызущиеся меж собой, откормленные мусором крысы и кошки всевозможных окрасов. Последние были единственными, кто распознавал мое присутствие. Пробегая в нескольких метрах от дома, они замирали, после чего поворачивали свою морду к разбитому окну жалкой избы, за которым бездвижно стояла высокая фигура. Когда наши глаза встречались, усатые жители ночи начинали неспешно моргать. Я отвечал тем же. Думаю, это было приветствием.
На темно-синем небосклоне проступили розоватые проплешины, предвещающие восход солнца. Встав с кресла, я дошел до входной двери, что никогда не запиралась на засов. Выйдя на улицу, погруженную в предрассветные сумерки, я вдохнул полной грудью, но освежающая прохлада утреннего воздуха ускользнула от меня, оставив мои легкие томиться в распирающей духоте. Это повторялось каждое утро.
Я задумался о примадонне. Проведя пальцем по маскарону, я удостоверился, что отпечаток от ее прикосновения все еще оставался со мной. Ко мне пришла мысль, что произошедшее могло быть всего лишь глумлением Бафомета, решившего воочию продемонстрировать мне посыл афоризма «бойтесь своих желаний». Но даже если так, факт, открытый мною у зеркала, оставался фактом – маскарон не являл собой незыблемый минерал, следовательно существовал способ сокрушить его без остатка. Я повторил это открытие несколько раз про себя, надеясь, что оно натвердо зафиксируется в моей памяти.
IV
Я ступал по мостовой, разглядывая кирпичную облицовку братьев-близнецов, выстроившихся стройными рядами по обе стороны от дороги. Возле каждого – палисадник с аккуратно подстриженным газоном и пестрые цветники, жители которых подрагивали лепестками от морозного дыхания ветра.
Микрорайон с коттеджами располагался у границы города. Раннее я предпринимал попытки выйти за его территорию, оставив заученные здания, перекрестки и магистрали позади себя, но каждый раз, когда я доходил до железного изваяния, на котором из больших букв было собрано название града, неведомый дух с силой хватал мою ногу, не давая ей сойти с асфальта на необработанный грунт.
Я заглядывал в окна домов, за каждым из которых разворачивались идентичные сцены: близкие родственники сидели за обеденным столом, поедая завтрак, состоящий из яичницы, жареных ломтиков картошки и свежесваренного кофе. Главы семейств пробегали глазами по страницам газет. Их супруги с накинутыми поверх домашней одежды кухонными фартуками что-то рассказывали своим благоверным, на что те, не вслушиваясь в предмет обсуждений, соглашающеся кивали. Отпрыски осматривали содержимое своих рюкзаков, проверяя, не забыли ли они что-то из школьных принадлежностей.
Закончив с трапезой, мужчины вставали со стульев и, оставив сухой поцелуй на щеках своих жен, отправлялись к автомобилям. Чада следовали за ними. Выйдя на придомовые лужайки, они махали друг другу руками, обмениваясь короткими вопросами со столь же короткими ответами. Усевшись на водительские места иномарок, мужи единым возгласом подзывали к себе детей. Дождавшись, пока те устроятся на задних креслах, они общей колонной отправлялись в путь, оставляя за собой клубы выхлопов.
Этот квартал существовал по идиллическим скрижалям, единогласно написанными и тут же принятыми его обитателями. Скрижалям, отвергающим любое инакомыслие. Нарушить их законы осмелился только один житель Эдема.
Им оказалась женщина, только вошедшая в так называемый Бальзаковский возраст. Отпечаток пышущей юности уже успел сойти с ее лица, а его место занял выдержанный холод зрелости.
Коттедж пустовал – тишину оставленного большей частью семьи здания нарушал лишь шум из радиоприемника, стоящего на кухонной тумбе. Я проходил по комнатам, разглядывая уже знакомые мне фотографии в рамках, усеявших собой стены гостиной: на одной из них двое детей в купальных шортах с улыбками махали руками, а за их спинами высились огромные разноцветные трубы водных горок; на другой они же сидели в колпаках за обеденным столом с большим тортом и в окружении других детей, чьи лица я также прекрасно узнавал – все они проживали на этой же улице, и все имели в своих домах точно такие же фотоснимки с одной лишь разницей – их роль с актеров массовки менялась на главные действующие лица.
Оставшаяся наедине с самой собой хранительница очага прямо сейчас занималась грязным бельем в подвале, пытаясь уместить в барабан стиральной машины все футболки, носки, рубашки и прочий гардероб домочадцев. Это не займет много времени – ее распорядок дня зазубрен мною наизусть: стирка, уборка пыли пипидастром в течение нескольких часов, легкий отдых за просмотром короткой телепрограммы, после которого она вновь отправится в подвал, на этот раз с целью транспортировки постиранного белья из стиральной машины в машину сушильную. Дальше следует приготовление семейного ужина: разделывание куриной туши, чистка овощей, разогрев духового шкафа до нужной температуры, водружение в него противня. Теперь она полностью посвящена себе: аэробика у телевизора, душ, бритье ног и интимной зоны, принятие противозачаточных, отдых на диване за чтением романтической беллетристики. Когда ее ушей коснутся знакомые звуки подъезжающего автомобиля, домохозяйка отправится на встречу близким. Приняв из их рук школьные рюкзаки и кожаный дипломат, она примется за накрытие стола к ужину.
На первый взгляд она ничем не отличалась от соседок по улице, что занимались абсолютно теми же вещами. Иногда я путался, в какой именно из восемнадцати домов я зашел в этот раз, ведь видимые мною картины в чуть измененных декорациях были чересчур схожими меж собой. Но в этой женщине дремало нечто не свойственное здешним местам, я почувствовал это еще при первом визите в ее дом – временами она выбивалась из общей программы: могла нервно отбросить от себя корзину с бельем, или же остановиться на полпути по лестнице, ведущей в коридор со спальными комнатами, смотря в одну точку, пока по ее лицу пробегала еле заметная боль. Не физического характера, нет, скорее ближе к молчаливой скорби. Подобное можно увидеть на физиономии старика на смертном одре, что прожил чересчур счастливую жизнь. Предчувствуя близость конца, он без устали будет уверять окружающих, насколько ему гордо от пройденной им дороги, со всеми допущенными ошибками и достигнутыми успехами. Но в мгновение, когда смерть и вправду подходит к его кровати, глядит холодным взглядом в медленно затухающие глаза своей жертвы из бесконечно пополняющегося списка, смертник осознает – как бы загодя он не готовился к этому происшествию, он все равно не готов терять все нажитое взамен беспросветной неизвестности, за границей которой огромен шанс встретить зияющее ничто. Будь у него силы, он бы попытался скатиться с постели и отползти в сторону дверного проема, стараясь не подпустить к себе неясный силуэт, что с каждой секундой уменьшает расстояние меж ними. Но все тщетно – сумрачной фигуре известно, что более он не сможет скрыться от нее, его дряхлое тело играет ей на руку. Единственное, на что хватает старика перед тем, как его груди коснется явившийся жнец – это та самая молчаливая скорбь, за секунду проходящая вспышкой по его лицу, прежде чем оно придет к виду, вызывающему глубинное отторжение у все еще живых существ.
Зная расписание, я дожидался ее появления в гостевом зале. Она появилась в срок, взяв в руки метелку для пыли и начав ежедневную уборку. Я подошел к ней вплотную, надеясь в очередной раз поймать хозяйку на нарушении местных поведенческих норм. Женщина скрутила губы трубочкой и что-то насвистывала себе под нос, переходя от полки к полке. Я ступал следом. Закончив с гостиной, она переместилась на кухню, затем мы поднялись по лестнице на второй этаж – ни единого сбоя, каждое движение являло собой идеал отточенности, достигнутый за годы бесконечной рутины. Лишь перед входом в супружескую спальню ею, как мне показалось, овладела нервная улыбка, но велика вероятность, что я выдал желаемое за действительное.
Поправив одеяло на постели, матерь семейства протерла комод и стоящие на нем статуэтки, после чего застыла на месте, пристально вглядевшись в свое отражение в зеркале трюмо. Оставив пипидастр на кровати, женщина подошла к туалетному столику и выдвинула его шкаф. Достав из него деревянную коробку, она присела на стул и, словно страшась своего постыдного поступка, положила ладонь на крышку шкатулки, не решаясь открыть ее. Выйдя из непродолжительного оцепенения, она, захватив с собой ларец, вышла из спальни и спустилась на первый этаж. Теперь я пятился спиной, так как хотел видеть ее лицо, ловить мельчайшие подергивания мимических мышц и пробегающие эмоции. Никаких изменений – она все так же продолжала насвистывать себе под нос, но я понимал – сегодня произошло нечто, что поделило ее жизнь на до и после.