Артем Белоусов – Манифест неприкаянного (страница 2)

Нестерпимый шум отступил. Я вновь услышал кристально чистое пение, наполняющее мое нутро спокойствием. Острие хвоста певицы замерло. Я оскалился обезображенной улыбкой.

Резкий удар пришелся меж моих глазниц, от чего я упал навзничь. Песнь угасла, а на ее место пришел треск идущего трещиной камня.

II

Я – кровь от плоти сотни предшественников, таких же беспокойных душ, променявших радости беззаботной юности на размытые видения, всплывающие в объятом лихорадкой сознании пред рассветом.

Языки пламени с жадностью оголодавшего стервятника сжирали все, что могло бы стать уликой о моем былом пребывании среди смертных. Кидая в костер книги, пластинки и видеокассеты, временами я цеплялся взглядом за знакомые имена, присутствующие на многочисленных обложках трудов как моего, так и чужого авторства. Их вид вызывал во мне цепную реакцию, состоящую из множества фантазий и воспоминаний, миниатюрными мазками обрисовывающие мой цельный портрет.

Огонь протянул ко мне палящие лапы – раззадорив его аппетит мерными подаяниями, я нарушил ход разыгрываемой гекатомбы, задержавшись на одной из рукописей бегающими по строкам глазами.

Из Орфея – В Белиала, Осквернившего зерцало, Обратив его в памфлет. Ты доволен, Бафомет? Если да – даруй мне крылья, Чтобы мог я словно птица, Песнь спев, найти утес. Камнем вниз, затем – как клёст, Ввысь взлетев, сгореть дотла, Сладкий жребий мой – зола. Если нет – то ничего, Я смогу прождать еще Десять, двадцать, тридцать лет, Обесцветив свой портрет Едким дымом сигарет. Ты доволен, Бафомет?

В ночь сочинения этого стихотворения я подписал негласную сделку, преобразившую мою былую маску Баута в маскарон и подарившую мне ризу, одним своим видом приведшую бы в ужас священнослужителей, если бы они не были столь слепы. Я успел перечитать стихотворение еще несколько раз, пока безжалостный огонь не обхватил мою ладонь своей раскаленной пастью. Пережевав бумагу, он срыгнул мне на руку сероватым пеплом, после чего отвел морду от моей кисти, сжавшись в своем доме из поленьев в ожидании новых блюд.

Я коснулся кончиком пальца праха, тонким слоем размазанного по моей ладони. Поднеся импровизированную кисть к камню, сросшемуся с моим лицом, я тонкой линией растер отвергнутые огнем объедки по его шероховатой поверхности – в области, где находились тесаные недвижимые губы, и за которыми скрывались мои собственные иссохшие уста. Закончив с персонификацией своего убора, я поднял одну из книг, раскиданных по земле. Не вчитываясь в выведенное на ней название, я метнул обрывок своего прошлого в ненасытный костер.

III

Мое лицо – грубый маскарон скитальца, изможденного непрекращающимся странствием.

Из отражения в зеркале на меня смотрело два мерклых глаза. Потонувшие в глубоких впадинах, очерченных угловатой горной породой, они бегали из стороны в сторону, осматривая тяжеловесную клетку, в которую я был заперт по собственной инициативе.

Мое лицо более не саднило – ранения, полученные во время выступления примадонны, перестали напоминать о себе сразу же по моему пробуждению из беспамятства, в которое я провалился после нанесенной атаки. Очнувшись, я обнаружил себя не в зале театра, а уже в хорошо знакомом мне помещении.

Я закрыл глаза и погрузил палец в выемку, выдолбленную в районе глазницы, но дотянуться до века мне не удалось – сизый монолит был слишком толст, костяшки уперлись в камень, а вытянутый перст завис в невесомости, рыская в поисках мягкой кожи. Отказавшись от бесплодных потуг, я перевел свое внимание на небольшую расселину, оставленную от удара жалом. На ее дне виднелась небольшая бланжевая полоса, запятнанная запеченной кровью.

Значит, маскарон поддавался воздействию извне. Умозаключение вселило в меня слабо брезжущую надежду, что рано или поздно мне удастся изничтожить его, благодаря чему я смогу вернуться в родные края в своей прежней форме, будучи узнанным и принятым соплеменниками.

Я со всего маху ударил лбом зеркало, что звоном мириада разбитых осколков упало на кафель. Присев, я взял один из них в руки, осматривая свой головной убор. Никаких изменений. Пред моими глазами всплыла отчетливая картина роковой ночи.

На моем лице – маска из папье-маше, испещренная стихотворными строфами и нотными станами. Передо мной – идол, меж рогов которого водружен горящий факел. Протянув ко мне козлиную голову, он ожидает моего ответа. Я знаю, что все формальности к переходу в новую ипостась были выполнены задолго до нашей встречи. Я осквернил все, что любил, – благо, многого для этого не потребовалось, ведь за всю свою жизнь любить мне доводилось лишь единожды. Несмотря на столь скудный опыт, акт надругательства над иконой растянулся на несколько лет. Для этого мне потребовалось измарать свою единственную веру лживыми строками и вкушением молодой плоти.

Условия бартера оставались для меня тайной, но в момент подписания договора меня это не тревожило. Я готов был продать свои потроха за бесценок – что угодно, лишь бы перестать ощущать тупую боль в груди и обрести долгожданный покой. Проткнув свою ладонь наконечником пера, вымазанного тягучими чернилами, я выкинул его прочь и прикоснулся зияющей раной к пульсирующему сигилу Бафомета.

Пламя факела взорвалось золотыми искрами, обжигающим фейерверком спадая на мое темя. Попытавшись укрыть свою голову, я поднес свободную руку к волосам, но тут же отдернул ее в сторону – раскаленные частицы пламени падали на кожу, от чего она обращалась в воск, стекая подобно меду и оголяя темно-красное мясо. Впившись зубами в нижнюю губу, я попытался совладать с собой, сконцентрировавшись на мысли: «Ни в коем случае не отпускать лба дьявола и не издавать ни звука», – мне было известно, что нарушение этих негласных правил поставит крест на входившей в силу сделке.

Я перестал что-либо чувствовать к моменту, когда верхняя часть моей головы оголилась до черепа, а ушедший с нее скальп стекал по поверхности опаленной маски, спадая на землю маслянистыми каплями. Боль в любом из своих многогранных проявлений отступила, а ее место заняла бездонная пустота. Я был освобожден.

Вокруг меня начала зарождаться черная материя – лоскута матовой ткани. Мерно паря в вихре, они соприкасались друг с другом, объединяясь в единое полотно. Приняв свою финальную форму – просторное домино, траурный наряд опустился на мои плечи.

Подумав, что обряд пришел к своему завершению, я попытался убрать ладонь с пентакля, но она не поддалась, накрепко сплавившись с пятиконечной звездой на лбу Бафомета. Церемония продолжалась.

Моя голова потяжелела. Венецианская маска плотно вжалась в лицо, затвердевая и разрастаясь во все стороны по окружности моего черепа. Она накрывала нагую кость, скулы, виски и уши, а ее конечной остановкой стал затылок, где маска Баута срослась в единое целое, полностью накрыв собой мою голову. Папье-маше обернулось каменной глыбой, а я оказался заперт от внешнего мира неприступным казематом.

Моя ладонь, до этого удерживаемая притяжением пентаграммы, плетью упала вниз. Ритуал окончился, а я наконец узнал цену, которую мне пришлось заплатить за свое заветное желание.

Я перестал быть живым человеком, взамен этому переродившись в произведение с законченным сюжетом, на холст которого более никогда не падет капля масляной краски. Я стал храмом, возведенным в честь истории, успевшей мифологизироваться благодаря моим неустанным усилиям. Более у меня не было лика – только фасад культового сооружения, облаченного в черный плащ, и на самой верхушке которого водрузился необтесанный маскарон.

Бафомет исчез, оставив после себя выжженную землю. Той ночью он нарек меня Белиалом, приказав без малейших промедлений предать огню весь архив личных вещей, успевший образоваться за годы моей жизни. Я подчинился его воле. Когда она была исполнена, моя фигура окончательно растворилась, став недоступной для глаз обывателей.

Я вышел из уборной и присел в облезлое кресло, чьи подлокотники и спинка, раннее застеленные велюровой обивкой, сейчас представляли из себя решето, из которого клочками торчал заскорузлый наполнитель.

Пристанище, которое мне даровал Бафомет, представляло из себя лачугу, стоящую на забытом богом пустыре. Это место было единственным в своем роде – здесь я обретал телесность, по крайней мере по отношению к объектам, лежащим в пределах оттененной покосившейся оградой территории. Я мог сорвать одну из травинок во дворе, или же отодрать ногтем своего пальца кусочек дерева с прогнившей доски забора. Здешнее кресло, в отличие от не принадлежащих мне диванов и бержерок в квартирах и домах живых людей, реагировало проминанием своей подушки под весом моего тела, которого не ощущал даже я сам.

Единственное занятие, доступное мне внутри обители – это наблюдения за тем, как пауки плетут свои замысловатые паутины у потолка, или же за тараканами и муравьями, снующими по деревянным половицам, разыскивая съедобные крохи, но вместо желанной снеди натыкающиеся на полуразложившиеся останки своих собратьев.

Со стороны могло показаться, что последний раз нога живого существа ступала в хижину еще в прошлом веке. Облупившаяся краска на стенах. Прохудившаяся крыша, из дыр в которой выглядывало беззвездное небо. Оконные рамы с разбитыми стеклами и выдернутыми с корнем щеколдами, из-за чего они приходили в движение при малейшем дуновении ветра. Пыль, свалянными комками лежащая у плинтусов. Криво висящая люстра, чьи лампы ни разу не познали теплоту рождаемого света. И призрак, сидящий на троне и пустым взглядом осматривающий свои владения.